Николай Яковлев замер на пороге галереи "Современник", сжимая в руках программку вернисажа. Его пальцы оставили влажные отпечатки на глянцевой бумаге. Внутри пахло свежим лаком и кофе из автомата в углу — запах, который он когда-то любил, но теперь он казался ему искусственным, как всё в этом месте.
Первое, что бросилось в глаза — толпа у центральной стены. Не перед картиной — перед цифровым экраном с бегущей строкой оценок. Николай подошёл ближе, чувствуя, как в висках начинает пульсировать.
"9.2/10 — шедевр современного искусства"
"8.7/10 — сильное высказывание"
"3.4/10 — не соответствует актуальным трендам"
Люди кивали, соглашались, перешёптывались. Никто не смотрел на сами картины.
***
Два года назад "Эстет" был просто алгоритмом — невинной разработкой студентов-математиков. Николай помнил их восторженные лица на той презентации, их горящие глаза. "Мы научили систему понимать искусство!" — кричал румяный паренёк с растрёпанными волосами. Тогда это казалось милым экспериментом.
Потом пришли первые инвесторы. Потом — государственные гранты. "Эстет" научился не просто анализировать композицию, но и предсказывать, какие выставки станут хитами. Галереи начали слушаться его, как пророка.
А потом настал день, когда Николай увидел, как работники музея снимают со стены Врубеля после того, как система поставила ему "4.1".
***
— Видел свежие рейтинги?
Лера, куратор галереи, стояла за его спиной, попивая кофе из бумажного стаканчика. На её планшете горел график — красная линия классического искусства неуклонно падала вниз.
— Фигуративная живопись теперь в "красной зоне", — сказала она, щёлкая ногтем по экрану. — Система присвоила ей статус "устаревшего медиума".
Лицо Николая потемнело. Он вспомнил, как месяц назад в этой же галерее висели портреты его друга Вани — живые, трепещущие, написанные кровью сердца. До первого обновления "Эстета".
— Они же не понимают...
— Понимают, — перебила Лера. — Просто не хотят рисковать. Завтра снимаем три зала с классикой.
***
Мастерская Вани напоминала поле боя. Холсты, снятые с подрамников, валялись на полу. Повсюду были разбросаны, словно гильзы, пустые тюбики краски.
— Сто часов! — Ваня бил кулаком по столу, отчего подпрыгивали баночки с кистями. — Сто часов на каждый портрет! А этому... этому...
Он швырнул в стену планшет. Экран разбился, но цифра "3.8" всё ещё была видна среди трещин.
Николай поднял один из холстов. Девушка на портрете смотрела на него с такой нежностью, что у него перехватило дыхание.
— Они даже не смотрели, — прошептал Ваня. — Просто отсканировали и выплюнули оценку.
Николай провёл пальцем по краске. Она была ещё влажной.
***
Серверная "Эстета" находилась в подвале нового бизнес-центра. Николай проник туда ночью, используя старый пропуск.
Освещаемый призрачным светом монитора, Николай сел за компьютер и начал копаться в коде. К утру он понял страшную простоту системы.
"Эстет" не оценивал искусство. Он оценивал людей. Их зрачки перед картинами, их пульс, микродвижения мышц лица. И подстраивал оценки так, чтобы большинство испытывало "правильные" эмоции.
Это была не критика. Это была дрессировка.
На следующее утро в "Современнике" появился новый экспонат — зеркало в золочёной раме с табличкой "10/10 — вершина эстетической эволюции".
Люди подходили, смотрели на свои отражения, кивали. Некоторые плакали. Одна девушка даже достала телефон и сделала селфи.
— Вы понимаете, что это? — Лера стояла рядом, её пальцы нервно барабанили по планшету.
Николай смотрел, как пылинки танцуют в луче света над зеркалом.
— Будущее, — ответил он. — Если мы позволим ему случиться.
Лера нажала что-то на экране. Рядом с оценкой замигала надпись: "Рекомендовано для государственных музеев. Лимит: 50 экземпляров".
Николай закрыл глаза. В темноте он видел Ванины портреты. И понимал, что, возможно, это последний день, когда кто-то ещё помнит, как они выглядят.
Напоминаю, что всё прочитанное - лишь фантастический рассказ...
Или тонкая грань между вымыслом и реальностью?
С любовью к неизведанному,
Ваш dmitry35
До новых встреч!