У многих советских детей на самом деле было несчастное детство. Из-за репрессий, обрушившихся на родителей, многие остались сиротами. А сколько таких по всему СССР, думаю, немало? Кто-то очутился за колючей проволокой по "праву рождения", или попал туда в первый год своей жизни вместе с мамой? Как они жили, вернее выживали? И что вспоминали потом?
Вышедшая в сентябре 1937 года в газете «Правда» статья под названием «Счастливые дети советской эпохи» на фоне всего, что я хочу вам сегодня рассказать, звучит как насмешка. Потому что не все дети в Советском Союзе (а в то время особенно) были счастливы.
Как малыши попадали в трудовые лагеря? Конечно, вместе с осужденными за какие-то преступления (или нет?) матерями. Отцы, если тоже оставались в живых, содержались отдельно. Потому первое, что ждало несчастных ребятишек – безотцовщина.
Посмотрите на этот текст – это шифрограмма зам наркома НКВД СССР М. Бермана от 12 июня 1937 года под грифом «совершенно секретно», где органы госбезопасности «заботливо» подумали об очень маленьких детях, родители которых попали под колеса «Большого террора».
«В ближайшее время будут осуждены и должны быть изолированы в особо усиленных условиях режима семьи расстрелянных троцкистов и правых. Примерно в количестве 6-7 тысяч человек, преимущественно женщин и небольшое количество стариков. С ними будут также направляться дети дошкольного возраста...»
В те годы семьи, которые по каким-то причинам опасались ареста, старались передать детей родственникам. Правда, родственники, которые были бы готовы взять к себе детей, были не у каждого, потому что боялись. Страх попасть под репрессии за связи с семьей врага народа был сильнее жалости и родственных чувств.
Уже через месяц после вышеуказанного документа вышел приказ НКВД СССР № 00486 «Об операции по репрессированию жен и детей изменников родины», в котором было определено, куда направятся груднички:
Это сейчас стараются не разделать детей, связанных родством, если по каким-то причинам они лишены родительской опеки. А тогда… даже в один детский дом не должны были попасть – это же были дети «врагов народа»… Хорошо, что не убивали хотя бы.
В пунктах жительства осужденных (то есть в лагерях) организовали Дома младенцев, поэтому если ребенку было не больше 1.5 лет, женщинам разрешалось брать их с собой. Матери и этому были рады. А вот малышам постарше власти уготовили иную судьбу. Из воспоминаний Людмилы Петровой, которая родилась в 1925 году:
«Посадили на машину. Мама была высажена у тюрьмы «Кресты». Детей повезли в детский приемник. Мне было 12 лет, брату 8 лет. Нас в тот же день остригли наголо, на шею повесили дощечку с номерком, и взяли отпечатки пальцев. Братик плакал, я не могла его успокоить. Потом нас разлучили, не давали видеться и разговаривать...»
Вроде бы оказаться без родителей было страшнее, но тем не менее, те ребятишки, которые после детских приемников оказались в детских домах, жили лучше, чем младенцы, которые оказались за колючей проволокой с матерями. Правда, в приказе был пункт: если дети начинали «распространять антисоветскую агитацию среди сверстников» (таковой могли признать все, вплоть до плохого аппетита), их могли отправить в детские дома особого режима, как асоциальных.
В лагерях оказывались малыши, которые были рождены в исправительно-трудовых лагерях или тюрьмах. Среди осужденных были женщины, которые сознательно старались забеременеть (интересно, от кого? От надзирателей?), чтобы смягчить для себя условия. И для таких на самом деле режим смягчался.
Более того, в ГУЛАГе была своя система, охранявшая материнство и детство, как бы странно это не звучало. Она была не такой, конечно, как на свободе, но все же была. Беременные переводились на более легкий труд, им полагался отпуск перед и после родов. Не длительный, но все же женщины имели время подготовиться к родам и побыть дольше времени с новорожденным.
Разумеется, беременные и только что родившие не отправлялись на свободу, они находились на территории зоны, просто в других бараках. И весь срок, пока они кормили ребенка грудью, числились в бригадах облегченного труда. А потом, как малыш подрастет, осужденные снова возвращались на общие работы.
Таких женщин в лагерях называли «мамка», и под конвоем несколько раз в день их водили в Дом младенца, на кормежку. Там «мамки» кормили своих детей, а кто мог, и чужих подкармливали. И несколько месяцев там же ели и сами – им полагался усиленный паек. В этот паек входило 400 грамм белого хлеба и супы из капусты или рыбьих голов 3 раза в день. Многие решались забеременеть только ради этого «разнообразия».
Большая часть «мамок» была из уголовниц, осужденных по бытовым статьям. Но изредка встречались и женщины, которые попадали на зону по «политике».
Вот еще одно воспоминание – его оставила бывшая политзаключенная Евгения Гинзбург, которая отбывала срок на Колыме, и проработала несколько лет в лагерной больнице медсестрой.
Но сколько детей было, например, в том же ГУЛАГе? Полной информации, к сожалению, нет. В Музее истории лагерей хранится справка за 1949 года с подписью начальника ГУЛАГа Г. Добрынина. Эту справку в своей книге привела Татьяна Полянская, старший научный сотрудник этого музея, кандидат исторических наук:
"В целом в ИТЛ и колониях в 1949 году содержалось 2 млн 356 тысяч заключенных, из них 503 375 человек были женщинами. 9 тысяч из них были беременны, 24 тысячи имели детей."
Большая часть из этих женщин сидела в лагерях за «Закон о трех колосках», то есть указ о хищении социалистической собственности, вышедший в 1947 г. И повторявший положения указа от 7 августа 1932 года – «Указ 7-8».
Нужно заметить, что в лагерях были не только Дом младенца, Дом ребенка, но и детские комбинаты, такие как система лагерей треста «Дальстрой». Персонал набирался из числа зеков, которые попали в лагерь по бытовым, имущественным и хозяйственным «статьям». Конечно. Среди них мало кто имел медицинские навыки, педагогику тоже не знал, и даже детей-то не все любили. Потому и отношение к малышам было соответствующее…
Впрочем, по воспоминаниям сидельцев, няньки из преступного мира – еще не самое зло. Хуже были политические, которые тоже имели там своих детей – вот это было настоящее наказание. В 7 часов утра они делали побудку малышам: тычки, пинки, побои. Дети и так спали в ненагретых постелях, потому что для «чистоты» им нельзя было укрываться одеяльцами, их накидывали поверх кроватки… Маленькие даже плакать боялись, лишь по-стариковски кряхтели и гукали…
Обычно те, кто работал медсестрами, нянями и воспитателями, сами имели детей в этих бараках. Конечно, к своим уделялось больше внимания, чем к чужим. Они не голодали, как другие, и все это было за счет остальных детей.
Что же до интеллекта детей, росших за колючей проволокой – он был не самым лучшим… Они практически не развивались, и немногие доживали до осмысленного возраста. Вот еще одно воспоминание Евгении Гинзбург. Оно довольно длинное, но ясно показывает всю ситуацию.
Ребенок мог пребывать в лагерных учреждениях для детей до 4-летнего возраста. С 1947 по 1951 год начальником главного управления лагерей был Г. Добрынин, и именно он считал, что детей содержать в лагерях не целесообразно, поэтому делал все, чтобы ограничить эту практику. Он добился принятия закона о том, чтобы дети могли пребывать в лагере лишь до 2 лет.
После окончания ВОВ женщины, у которых были дети, стали попадать под амнистии – такие освобождения случились в 1945, 1947 и в 1953 годах. А с 1959 года исчезла и сама система ГУЛАГа – сменившись главным управлением мест заключения СССР.