"Эту историю я не люблю рассказывать. Не потому что страшно, нет. А потому что после неё люди замолкают. Сидят, смотрят в стол, кашляют неловко. Спрашивают что-то вроде: «Ты серьёзно?». А я что — серьёзно. Было это, и всё. Не придумал. Никто из нас не придумал. Мы втроём тогда видели эту фотопластинку. Держали её в руках. Я до сих пор помню, как она на свету поблёскивала, тонкая, хрупкая. На ней был мост. Такой мост, которого у нас в городе не было. Не было в тридцать третьем, да и в помине не могло быть. А построили его потом, точно такой. Тридцать лет спустя.
Списали пластинку — мол, брак. Но мы-то знали. Только молчали. Потому что с таким лучше не шуметь. А что это было — не знаю. Не злое, не страшное, просто чужое. Как будто мир дал сбой. Или кто-то из другой стороны заглянул. Но объяснить нельзя. Да и не надо."
"Город у нас был маленький, и таким остался. До войны ещё чуть оживлённее был: базар, ярмарки по праздникам, деревянные дома с резными наличниками, брусчатка на центральной улице. Потом война, потом восстановление — и всё стало как везде. Хрущёвки, асфальт, бетонные заборы. Завод наш — хлебозавод, потом текстильный цех открыли, потом опять закрыли.
Дом, про который я говорю, стоял на углу Лесной и Красной. Двухэтажный, тёмный такой, с покосившейся крышей. Его после войны подремонтировали, но жить там было уже трудно — гнили балки, пахло сыростью. В шестьдесят третьем году решили сносить. Пятиэтажку на его месте запланировали, стандартную.
Я тогда работал в горкомхозе, занимался фотофиксацией. Все дома, которые шли под снос, надо было документировать — архив вести, кому положено показывать. Ну вот и пошёл с бригадой, которая разбирала дом. Степаныч был старший, плотник опытный, строгий. Ещё Юрка, молодой совсем, ученик. Весна была, пасмурно, моросило чуть.
Полезли мы в подвал. Подвал как подвал — низкий, душный, стены кирпичные, кое-где осыпались. В углу железный ящик нашли. Старый, ржавый, но замок открыли. А там — стеклянные фотопластинки. Я сразу приглядел — штук десять. Упакованы в бумагу, аккуратно. Видно, хозяин дома или кто-то из жильцов раньше увлекался фотографией. Были такие. У меня отец тоже, ещё до войны, держал фотоаппарат — "Фотокор".
Вынесли на свет. Я с собой лампу переносную взял, просмотрщик. Начал смотреть. На пластинках — улицы наши, люди, дома. Подписи: "Лето 1933", "Улица Красная", "Река с моста". Всё вроде обычно. И вот одна — мост. Новый, чистый. Арочный, широкий. С перилами, фонарями. И ни одного человека на снимке. Только мост и небо.
Я вглядываюсь — не узнаю. Где это снято? Подпись гляжу: "Вид с южной стороны, май 1933". А у нас в тридцать третьем не было такого моста. Был деревянный, старый, через реку, на Запрудной улице. А этот — каменный, с арками. Современный, как будто из будущего.
Зову Степаныча: «Глянь, это что за мост?». Он посмотрел, помолчал. «Не было у нас такого, — говорит, — ни в тридцать третьем, ни позже». Я: «Точно». Юрка подошёл, тоже глянул. «Не может быть, — сказал. — Это что-то не то».
Я пластинку забрал в отдел, показал нашему химику, Василичу. Тот проверил: всё в порядке, стекло целое, эмульсия нормальная. «Брака нет, — говорит, — всё снято верно». Мы напечатали копию. Фотографию я до сих пор помню — светлая, чёткая. Мост как будто новый, ни пятнышка.
На следующий день я понёс копию к архитектору, Фёдору Андреевичу. Он у нас проектами заведовал. Смотрит, брови нахмурил. «Это что за мост?» — спрашивает. Я молчу. Он ещё раз глянул, медленно так: «Это ведь по нашему новому проекту. Только мы ещё не начинали».
Я тогда только плечами пожал. Что скажешь? Ничего не скажешь.
Через неделю приехали из области. Официально — проверка. На деле — изъяли пластинку, списали. Написали: «Дефект светочувствительного слоя, искажение изображения». Всё. Больше об этом не говорили. А я копию оставил себе. Без разрешения, конечно. Просто не мог выбросить.
Прошло тридцать лет. Я на пенсии уже был. Приехал в тот район — и мост стоит. Точно такой. Я сначала не поверил. Подошёл, потрогал перила. Всё — как на пластинке. Те же фонари, те же арки. Даже узор на перилах совпадает.
Стою, смотрю. Люди идут, машины едут. Никто не знает. А у меня в голове — та пластинка. И больше ничего.
Степаныч умер в семьдесят четвёртом. Юрка потом в Ленинград уехал, пропал. А я вот жив, и помню. Не потому что боюсь. Просто... иногда нельзя забывать. Это не страшно было. Просто не наше. Не отсюда."
Что думаете?