Борис Слуцкий – фигура трагическая, противоречивая и, безусловно, масштабная в советской поэзии. Его работоспособность поражает воображение – им было написано около 4000 стихотворений! Едва ли найдется другой поэт XX века, оставивший после себя столь внушительное наследие. Солдат, прошедший сквозь горнило войны, свидетель страшных реалий эпохи, он не просто фиксировал действительность, но отчаянно пытался ее осмыслить, найти свое место в искореженном мире и, в конечном счете, заговорить от имени целого поколения, опаленного огнём истории. Его стихи лишены нарочитой гладкости, они намеренно вызывающи, он не боится быть прозаичным. Его речь зачастую подчеркнуто аритмична, не укладывается даже в традиционный дольник, порой напоминая газетную передовицу.
«Счастье это круг»
Счастье — это круг. И человек
Медленно, как часовая стрелка,
Движется к концу, то есть к началу,
Движется по кругу, то есть в детство,
В розовую лысину младенца,
В резвую дошкольную проворность,
В доброту, веселость, даже глупость.
А несчастье — это острый угол.
Часовая стрелка — стоп на месте!
А минутная — спеши сомкнуться,
Загоняя человека в угол.
Вместо поздней лысины несчастье
Выбирает ранние седины
И тихонько ковыряет дырки
В поясе — одну, другую,
Третью, ничего не ожидая,
Зная все.
Несчастье — это знанье.
Впервые имя Слуцкого прозвучало в марте 1941 года, когда в журнале «Октябрь» было опубликовано его стихотворение «Маяковский на трибуне». Он боготворил Маяковского и Хлебникова, ощущал себя футуристом, дерзко заявляя: «Фактовик, натуралист, эмпирик, а не беспардонный лирик». Однако после этого дебюта двадцатидвухлетний поэт исчез из поля зрения читателей на целое десятилетие. Писал мало. Война оставила неизгладимый след не только в его творчестве, но и в самой судьбе. На вопрос, почему он не писал стихов на фронте, отвечал лаконично: «На войне был занят войной». Дважды раненый, перенесший две трепанации черепа, в августе 1946 года он был комиссован и признан инвалидом 2-й группы. Последующие два года, до сентября 1948-го, совсем ничего не писал. Подлинное признание пришло к нему лишь после XX съезда, ведь сама поэтика Слуцкого резко контрастировала с господствовавшим в советской литературе мейнстримом.
«Голос друга»
Давайте после драки
Помашем кулаками,
Не только пиво-раки
Мы ели и лакали,
Нет, назначались сроки,
Готовились бои,
Готовились в пророки
Товарищи мои.
Сейчас все это странно,
Звучит все это глупо.
В пяти соседних странах
Зарыты наши трупы.
И мрамор лейтенантов -
Фанерный монумент -
Венчанье тех талантов,
Развязка тех легенд.
За наши судьбы (личные),
За нашу славу (общую),
За ту строку отличную,
Что мы искали ощупью,
За то, что не испортили
Ни песню мы, ни стих,
Давайте выпьем, мертвые,
За здравие живых!
Уникальность творчества Слуцкого заключается еще и в том, что оно переживало несколько волн возрождения. Первая пришлась на период с 1953 по 1957 годы – время взлета его поэтического гения. Тогда он написал одно из своих самых известных стихотворений – «Бог», о котором Ахматова говорила: «Я не знаю дома, где бы не знали этого стихотворения». И, что удивительно, после смерти поэта, в эпоху перестройки, были опубликованы стихи, долгие годы хранившиеся в его архивах. И вновь – взрыв популярности, запоздалое признание.
Первая книга Слуцкого, «Память», благодаря усилиям Ильи Эренбурга, вышла в свет в 1956 году и стала одним из символов «оттепели». Следующий сборник стихов, «Время», появился лишь спустя три года, в 1959-м. Родившийся в 1919 году, Слуцкий встретил выход этой книги своим сорокалетним юбилеем, когда большинство советских поэтов, даже по меркам того времени, считались уже зрелыми мастерами. Вообще, возраст поэтического дебюта в СССР обычно приходился на тридцатилетие. Даже в этом судьба Слуцкого отмечена печатью исключительной сложности.
Но между этими датами есть в биографии поэта непростой эпизод.
31 октября 1958 года он, вчерашний фронтовик и поэт, встал в ряды тех, кто на Общемосковском собрании писателей СССР выступил против присуждения Пастернаку Нобелевской премии. Поднявшись на трибуну, он произнес:
Поэт обязан добиваться признания у своего народа, а не у его врагов. Поэт должен искать славы на родной земле, а не у заморского дяди. Что им наша литература? В год смерти Льва Николаевича Толстого Нобелевская премия присуждалась десятый раз. Десять раз подряд шведские академики не заметили гения автора «Анны Карениной». Такова компетентность шведских литературных судей! Вот у кого Пастернак принимает награду, и вот у кого он ищет поддержки! Лауреат Нобелевской премии этого года почти официально именуется лауреатом Нобелевской премии против коммунизма. Стыдно носить такое звание человеку, выросшему на нашей земле.
Он считал, что страна стоит на пути демократизации. И прервать этот период, взбесить власть, остановить прогресс – значит совершить предательство. Ведь сейчас всё движется в правильном направлении. Зачем же в это время играть на руку нашим идейным противникам?
Впоследствии он будет жалеть о своём поступке всю оставшуюся жизнь, говоря, что у него тогда «сработал механизм партийной дисциплины».
И даже напишет покаянные стихи:
Где-то струсил. Когда — не помню.
Этот случай во мне живет.
А в Японии, на Ниппоне,
в этом случае бьют в живот.
Бьют в себя мечами короткими,
проявляя покорность судьбе,
не прощают, что были робкими,
никому. Даже себе.
Где-то струсил. И этот случай,
как его там ни назови,
солью самою злой, колючей
оседает в моей крови.
Солит мысли мои, поступки,
вместе, рядом ест и пьет,
и подрагивает, и постукивает,
и покоя мне не дает.
Слуцкий – поэт-хирург, вскрывающий нарывы времени, обнажающий неприглядную правду жизни. Он не стремился к украшательству, к созданию идеализированной картины мира. Напротив, его стихи – это жесткая, порой жестокая фиксация реальности, увиденной глазами человека, прошедшего через ад войны и познавшего цену человеческой жизни. В его поэзии нет места ложному пафосу и показному оптимизму. Он говорит прямо, без обиняков, о том, что видел, что чувствовал, что пережил. Его взгляд всегда обращен к самому болезненному и мучительному, словно он одержим чужой болью – будь то страдание человека или животного, как в стихотворении «Лошади в океане», которое сам Слуцкий считал своей визитной карточкой. Впервые оно было напечатано как детское стихотворение о животных в журнале «Пионер».
Борис Слуцкий – фигура, словно высеченная из гранита эпохи, воплощение «голоса народа», сурового политрука, неожиданно хранящего в глубине души трогательную лирическую чистоту. Быть может, именно поэтому лирика так долго томилась в тени его творчества, пробившись на свет лишь в поздние годы, после 1977-го, когда смерть жены, Татьяны Дашковской, обрушилась на него, словно гром среди ясного неба. Тогда она зазвучала вровень с грохотом войны, прежде заглушавшим все чувства. После этого потрясения, от которого он уже не оправился, поэт позволил этому чувству выплеснуться на бумагу. В безумном порыве, за 86 дней после смерти жены, он, словно одержимый, создал около двухсот стихотворений! Затем наступило девятилетнее молчание, прерванное лишь смертью самого поэта.
«Небольшая синица была в руках…»
Небольшая синица была в руках,
небольшая была синица,
небольшая синяя птица.
Улетела, оставив меня в дураках.
Улетела, оставив меня одного
в изумленьи, печали и гневе,
не оставив мне ничего, ничего,
и теперь – с журавлями в небе.
Слуцкий был поэтом-реалистом, но его реализм – это не просто констатация фактов. Это попытка осмыслить их, понять причины происходящего, найти ответы на мучительные вопросы, которые ставила перед ним эпоха. Он не боялся затрагивать табуированные темы, говорить о трагедиях и противоречиях советской действительности. Его стихи – это своеобразный диагноз времени, поставленный человеком, который не мог оставаться равнодушным к чужой боли, но сам был пропитан ей сполна.