По центральным телеканалам прокрутили любопытный сюжет про мексиканских полицейских: бравых парней в черной униформе обязали читать как минимум по книжке в месяц – видимо, для укрепления интеллекта и обогащения словарного запаса. Что касается отечественных правоохранительных органов, то здесь подобная работа, похоже, ведется десятилетиями. Во всяком случае, склонность российских милиционеров к употреблению умных слов наблюдается с давних пор. Публикуем случаи из 1980-2000-х годов.
***
Четверть века тому назад в одном из поселков Ленинградской области случилось страшное. Холодной мартовской ночью некий хулиган залез в кабинет председателя местного совета депутатов и... нагадил на его письменный стол! При этом ни деньги, ни материальные ценности в облике старого телевизора и лампового радиоприемника похищены не были, что придавало бессмысленной, глупой и пошлой акции зловещий антисоветский оттенок. К тому же беда стряслась накануне очередных выборов блока коммунистов и беспартийных.
По тревоге в поселок отправили оперативную бригаду, усиленную сотрудниками госбезопасности.
Прибыв на место происшествия, они обнаружили, что место преступления сохранено местным участковым в полной неприкосновенности. Мало того: служака собственноручно составил рапорт по поводу жуткого происшествия.
Излагаю содержание рапорта близко к оригиналу.
«Во время осмотра места происшествия мною, участковым уполномоченным старшим лейтенантом милиции имярек, установлено следующее. В ночь на такое-то марта сего года неизвестный преступник путем разбития оконного стекла проник в кабинет председателя поселкового совета депутатов, после чего взгромоздился на стол, снял штаны и выпустил из себя эксперимент (нас..л)».
Опытные служаки, посмеявшись от души, поинтересовались у пожилого старшего лейтенанта, чего это он вдруг решил использовать в служебном документе ненормативную лексику. Ответ был ошеломляюще прост: «Так ведь не все же научные слова понимают!»
Валенки, в которые был обут государственный преступник, на мерзлой, слегка присыпанной снегом земле отчетливых следов не оставили. Привезенная из Ленинграда собачка идти по запаху отказалась — то ли из эстетических соображений, то ли втайне симпатизировала диссидентам-антисоветчикам. Дело так и осталось нераскрытым.
Борьба за чистоту речи и культурное поведение, которая велась среди милицейских сотрудников, стала частью городского фольклора. В начале 1980-х по Ленинграду ходил в устной форме один милицейский протокол.
У здания бывшего Варшавского вокзала по сей день стоит памятник Ленину. А между бывшим Варшавским и нынешним обновленным Балтийским была масса уютных закоулочков, и почти в каждом из них торчали пивные ларьки. А общественных туалетов — как было мало, так и по сю пору трагически не хватает. Вот и пристроился вечерком за памятником Ильичу один гражданин.
Понятно, его тут же обнаружил постовой милиционер, который, исполнив священный служебный долг, представил начальству рапорт такого примерно содержания:
«Я, сержант такой-то, во время несения дежурства на Варшавском вокзале обнаружил у памятника Ленину гражданина, оказавшегося впоследствии таким-то (подобная формулировка слыла наиболее профессиональной! — Н. С.), в момент нарушения им постановления Леноблгорисполкомов номер такой-то от такого-то числа непосредственно на постамент указанного выше памятника.
Мое требование прекратить гражданин, оказавшийся впоследствии таким-то, проигнорировал и продолжил нарушать постановление Леноблгорисполкомов номер такой-то от такого-то числа.
С целью прекращения действий гражданина, оказавшегося впоследствии таким-то, мною было принято решение отконвоировать его в комнату милиции на Варшавском вокзале. В ходе конвоирования гражданин, оказавшийся впоследствии таким-то, продолжал нарушать постановление Леноблгорисполкомов номер такой-то от такого-то числа, но, приблизившись к зданию вокзала, прекратил нарушение.
Однако не в связи с тем, что осознал, а потому что иссяк...»
На рубеже двух веков с моим другом случилась рядовая мужская незадача — забрали в вытрезвитель. Случай обычный: прилично одетый мужчина с портфелем, подвыпивший интеллигент — типичный клиент, от которого есть толк.
Зимним вечером на набережной Мойки затолкали его в милицейский уазик, тут же проверили содержимое карманов, и один из стражей порядка радостно закричал: «Да у него нож!» Следовательно, не просто задержание в виде, оскорбляющем и т. д., но проступок, который можно размотать на какую-нибудь статью.
Друг мой, несмотря на принятое количество спиртного, прекрасно понимал, что с ним происходит, и тоже стал кричать, что нож перочинный, к тому же дорогой, швейцарский, и он не потерпит…
За крики ему в вытрезвителе решили вкатить что-то внутримышечно, но он тут же сообщил пьяному (совсем как в песне Бутусова!) фельдшеру, что сразу по выходе из заведения отправится на экспертизу и затаскает их по судам: может, у него аллергия какая или болезнь тайная!
Короче говоря, после нескольких таких угроз друга моего отпустили, выдав на руки протокол задержания (точнее, полуслепую копию, ведь копировальная бумага теперь страшная редкость) и квитанцию для оплаты услуг медвытрезвителя.
Друг торжественно поклялся, что так просто это дело не оставит, и для начала накатал заявление в райотдел милиции, а потом и жалобу в прокуратуру.
Надо ли говорить, что от первых никакой реакции не воспоследовало, а вторые отписались, что, мол, не усматривают в действиях никаких нарушений.
Обычная, как сказано выше, история, рядовая. Но протокол задержания…
Разобрав причину его составления, указанную в специальной графе, друг мой отправился загадывать загадки всем знакомым, так или иначе причастным к правоохранительным службам. И никто — никто из них! – не сумел угадать, за что был задержан мой друг.
Даже крестный отец телевизионных ментов не справился с заданием.
А доблестные служители храма трезвости, начитавшись, наверное, «нашего всего» Пушкина, в графе «Причина задержания» записали: «Стоял, опершись о парапет набережной». И ничего более!
Совсем как у поэта: «С душою, полной сожалений, и опершися на гранит, стоял задумчиво Евгений...» («Евгений Онегин», глава первая, стих XLVIII).
Николай Седов