FLB: «Для вас скажу: 1 миллион партийных активистов расстреляно. 3 миллиона - отправлено в лагерь, сгноили. Это - не считая коллективизации». Что было 24 апреля в 1976, 1988 годах
Из дневников Анатолия Черняева - заместителя заведующего
Международного отдела ЦК КПСС (1970-1986 гг.), помощника Генерального
секретаря ЦК КПСС и помощника президента СССР Михаила Горбачёва
(1986-1991 гг.). См. предисловие здесь.
ГКП БЫЛА НА СОДЕРЖАНИИ СЕПГ И ЗАВИСЕЛА ОТ НЕЁ ПОЛИТИЧЕСКИ
24 апреля 1976 г. В Гамбурге был обед на «рыбной набережной». У
нас обед со знатными гостями обычно обставляется, как нечто из ряда вон,
как «событие». У них обед есть обед. На этот раз я, например, сидел за
столом с шофёрами, так как мы чуть опоздали и все остальные места уже
были заняты. А за день до этого отправились в порт, где уже собрались
Герберт Мис (председатель партии), Готье (зам. председателя), секретари
ЦК Карл-Гейнц Шрёдер, Вилли Гернс и др. Погрузились на баркас и поплыли
вдоль доков и причалов, приветствуя, между прочим, советские корабли:
матросы сверху подозрительно отмахивали в ответ, - что это, мол, за
пьяная компашка?! И в самом деле: только влезли – начался пивной и
водочный шум, причём заводилой выступал Мис. Выволокли корзину с тельмановками (фуражками) – примерка, обмены, фотографирование.
Я подошёл к Шрёдеру (один из секретарей ЦК ГПК). Говорю: «Карл-Хайнц,
через три часа мне выступать, посмотри мой текст, вычеркни всё, что не
годится, да и по объёму он больше, чем предусмотрено, сократи, как
считаешь нужным». Вместе с Гернсом, другим членом руководства ГКП, и
Рыкиным они уединились в дальнем углу палубы и под гвалт остальных
углубились в чтение. Прошло минут 50. Рыкин подходит ко мне. Они,
говорит, в смятении. Не знают, что убирать. Впечатление колоссальное. От
КПСС они не ожидали такого «неказённого» текста. Потом, смотрю, оба
подскочили к Мису, что-то наперебой возбуждённо говорят. Подошли ко мне:
всякие слова и восторги, хлопают по спине. Договорились, говорят, чтоб
тебе не 15, а 25 минут дать - жалко выбрасывать хоть строчку, а
опубликуем полностью.
Главное мероприятие проходило в «Народном доме». Народу было полно, в
основном молодёжь. Милые, с умными красивыми лицами мальчишки и
девчонки, очень непосредственные и заинтересованные, некоторые сидели
прямо на полу между сценой и первыми рядами. Зал, рассчитанный человек
на 500, был забит до отказа, в проходах и по стенам стояли люди. Ян
Веннике, гамбургский секретарь обкома, открыл собрание. Я сидел в
президиуме рядом с Мисом, тут же - представитель СЕПГ, от ФКП директор
Института Тореза Бюрль, секретарь компартии Дании Христиансен и другие.
При объявлении иностранных гостей зал бурно приветствует КПСС, так себе
СЕПГ, французов - нормально, датчанина - тепло.
Доклад Миса. Очень громкий, полемический в отношении своих
социал-демократов, разъясняет задачи только что прошедшего в Бонне
съезда ГКП.
Мне дали слово после перерыва. Я сказал несколько слов приветствия
по-русски. Рядом со мной на трибуне стоял Герман Гюнтер, партийный
секретарь одного из гамбургских районов. Он хороший оратор и его
назначили произнести мой текст по-немецки. Перед этим с немецкой
основательностью он изучил его, даже потренировался наедине вслух - со
всеми моими акцентами. И начал громко и наступательно произносить
написанное мной: о потрясении 1941 года, о разочаровании в немцах,
которых после революции считали самыми близкими нам, о Тельмане и ГКП -
без которых трудно было бы залечить прошлое, о великом немецком народе, о
благородстве и силе духа немецкого рабочего движения - качествах,
кристаллизовавшихся в личности Тельмана...
Стояла напряжённая тишина, изредка прорывавшаяся порывами
аплодисментов. Когда речь пошла о современных делах, о новом и старом
интернационализме, о том, что КПСС не нужна никакая гегемония и проч.,
аудитория точно и живо реагировала на каждый такой пассаж. Я поразился,
как хорошо улавливался подтекст. А когда под конец - о могиле советского
солдата Маслова, который погиб, рванувшись на штурм тюрьмы в Бауцене,
где, считалось, ещё находится живой Тельман, все повскакивали с мест.
Долго не могли успокоиться и утихнуть, чтобы дать мне закончить.
Я возвращался с трибуны «в триумфе одобрений». Потом многие подбегали,
что-то говорили. Эрика - одна из редакторов «Унзере цайт», очень милая,
вся светящаяся умом и добротой, по виду - типичная «западная»
журналистка - и в этот вечер, и на другой день не раз «разъясняла» мне,
почему я произвёл такое впечатление: сочетание мыслей с внутренним
волнением, искренностью чувств, серьёзное отношение и доверие к
германским коммунистам, к немецкому народу, уважение к способности
аудитории понимать непростые вещи, решительное, «вызывающее» (как она
сказала) нежелание говорить банальности, которые у всех навязли на
зубах.
Мис был доволен, но сдержан в похвалах. Мне показалось, он не очень
уверен, что я отражаю «официальные» мысли и чувства. У него на памяти,
очевидно, было, как его «принимали» в Москве во время XXV съезда КПСС и
как вела себя делегация секретаря ЦК КПСС Долгих и Загладина на съезде
ГКП. Рыкин мне передавал «на ушко» впечатления делегатов того съезда:
официальные клише, набившие оскомину банальности, надутость и
ортодоксальность при личном общении... Настораживал Миса и контраст
между моим выступлением и речью представителя СЕПГ, на содержании у которой ГКП была и зависела от неё политически.
Моя Валькорда (жена Шрёдера, она училась в ГДР, знала русский и была
«приставлена» ко мне переводчицей), сидевшая рядом, не знала, что и как
мне переводить из речи, в которой через слово упоминался «товарищ
Хонеккер», а ещё «заветы Тельмана в ГДР», «развитый социализм»,
троекратно - что «критерием интернационализма является верность КПСС...»
Потом мне передавали, что аудитория обратила внимание на то, что во
всех этих трёх случаях единственный в зале, кто не хлопал, был я.
После меня выступал француз. Когда он говорил о прошлом братстве
(Торез- Тельман), всё шло на подъёме, а когда заговорил о социализме,
окрашенном в цвета Франции, люди насторожились, притихли и проводили
оратора очень кисло. И опять я поразился их «осведомлённости» на счёт
еврокоммунизма.
Вечером, на банкете в доме Тельмана меня наперебой поздравляли - и
немцы (кроме представителей СЕПГ), и наши корреспонденты, и работники
консульства. Там же произошла стычка между Мисом и Бюрлем. Я сидел
рядом, помалкивал. И тот, и другой в перепалке то и дело оглядывались –
«на КПСС». Француз стал было хвалить доклад Миса за то, что там сильно
подчеркнут «национальный момент» - особые условия страны и поэтому
специфика действий и политики. Мис его прервал: «Я понимаю, куда ты
клонишь. Но вы от нас не дождётесь, чтоб мы последовали за вами в
еврокоммунизм. И вообще вы себя ведёте высокомерно, не по-товарищески.
Когда мы были на вашем съезде, вы нам слова не дали, загнали на митинг,
где было несколько десятков человек. Но всё равно мы ни слова не
сказали, что мы думаем о ваших «новых идеях». Вы же приезжаете к нам и
говорите, что хотите. И сегодня ты полностью изложил вашу программу. А
я, готовясь к докладу, снял (хотя было искушение оставить) малейшие
намёки на несогласие с вами. Но вечно мы молчать не будем. Знайте: вы
думаете, что вы большие, а мы маленькие. И с нами можно так... Однако
при Тельмане мы были самыми большими. Это значит, что можно и у нас
стать большим. И, пожалуйста, без панибратства. Мы ещё скажем своё
слово».
На другой день была манифестация - колонны (тысяч десять) шли перед
домом Тельмана. Мис стоял на балконе его квартиры. Я - рядом. Многие из
демонстрантов узнавали меня, приветствовали. На митинге после
манифестации выступал уже не Мис, а Готье (зам. председателя партии).
Трижды в своей горлопанной речи он выкрикивал клятву верности Советскому
Союзу. Первый раз ему ответили бурными аплодисментами и криками «хох!» с
поднятием кулака к виску (тельмановский жест). Второй раз - жидко похлопали. В третий - уже раздались свистки...
Вечером к нам с Рыкиным в гостиницу пришёл Карл-Хайнц Шредер. Пили
нашу водку. Он разошёлся, стал крыть последними словами Готье: «Если бы
он не был идиотом, его вполне можно было бы счесть за провокатора».
Долго говорили «по душам». Он то и дело останавливался, обнимал меня за
плечи и провозглашал: «Anatol! Rede!» (то есть моя речь). Опускал
голову, качал ею по-пьяному из стороны в сторону, будто не находя слов.
«Это что надо! Это по-настоящему! Это на десятилетия. Мы никогда не
забудем. В программу партучёбы включим. Ты нас понял. Ты понял, каково
должно быть отношение КПСС к нам». Нёс СЕПГ, Хонеккера... И опять и
опять рефреном: «Anatol! Rede!»
ГЛАВНОЙ ЖЕ ТЕМОЙ ЭТИХ СОБРАНИЙ БЫЛА СТАТЬЯ НИНЫ АНДРЕЕВОЙ
24 апреля 1988 г. Самое главное - три встречи М.С. с первыми
секретарями обкомов и ЦК республик, всего - 150 человек. Я записал всё
подробно. Он проверял на них идею: «Вся власть Советам!»... и подводил к
тому, что первый секретарь должен быть и председателем президиума
любого Совета, но избранный уже народом. Если не изберут - уходи. И так
до самого верха: он мне ещё в Пицунде сказал, что идея состоит в том,
чтобы он стал «президентом-Генсеком». И это правильно. Это - главная
гарантия перестройки, пока он жив. Но он хочет за это время - через XIX
партконференцию - создать избирательные и прочие гарантии против
диктатуры... не только лица, но и партии.
Главной же темой и в тексте и в подтексте этих собраний была статья
Нины Андреевой. Первые две группы (они шли с разрывом в три дня) были
предупреждены Разумовским о чём пойдёт речь. Поэтому со второго
выступления Пуго (Рига) пошло: как это могло случиться, что такое
напечатал орган ЦК («Советская Россия»)! и т.д. И почему поступило
указание перепечатать её в областных газетах...
Но я, говорит Пуго, «заподозрил неладное» и задержал, а через два дня
поступил отбой. Но многие перепечатали, а кое-где, в том числе в
Ленинграде, начали уже «позитивно» одобрять на партсобраниях и даже,
говорят, собирались провести «теоретический семинар» об идеологических
ошибках Горбачёва (в порядке гласности).
Другие были резче. Один говорил: как же так? Мы - члены ЦК. Мы
одобрили Ваш (М.С.) доклад на февральском Пленуме. А нам вдруг орган ЦК
предлагает прямо противоположную платформу! Кто мы после тогда? Почему
нас не спросили?.. Третий ставил вопрос - почему бы не снять Чикина и не
разогнать редколлегию? М.С. решительно отверг это: «теми» методами
нельзя убеждать в правильности нового... Будем - только в
демократическом процессе. Но прямо им сказал: «Не все вы разобрались, не
все поняли антиперестроечную суть статьи. Заколебались». Особенно
яростен он был, когда в третьей группе (не предупреждённой) встал Петров
(Свердловск, «рабочая аристократия» сталинского помёта): «А что! Мне
понравилась статья и я велел её перепечатать. Хватит раздеваться за наше
прошлое. Рабочие коллективы задают вопросы: до каких пор будет
позволено!»
М.С. был несколько смущён: «Ну, а теперь то ты разобрался, после статьи в «Правде»?
Петров: «Разбираюсь. Конечно, не во всём права Нина
Андреева, но и «Правда» тоже не отвечает на вопросы. И потом, после
первой объективной подборки откликов на свою статью, стала печатать
только односторонние оценки!
М.С. сдерживал себя. Было видно.
Петров: «Вы же, говорит, требуете, чтоб каждый говорил то, что думает... Вот я и говорю. Я ещё уясняю для себя».
В этой группе не было резких осуждений статьи Нины. Большинство
выступавших вообще не высказало своего отношения, - говорили по теме
собрания: о том, как они считают надо перестраивать политическую систему
и партийную работу, т.е. давали свои соображения к XIX партконференции.
Горбачёв по ходу разговора поднял тему сталинщины. Когда,
говорит, мы не знали всего - другое дело. А когда узнали и узнаём всё
больше, что было..., двух мнений быть не может. Сталин - это преступно и
аморально. Для вас скажу: 1 миллион партийных активистов расстреляно. 3
миллиона - отправлено в лагерь, сгноили. Это - не считая
коллективизации. Списками выбивали лучших людей партии...
И Нина Андреева..., если пойти по её логике, зовёт нас к новому
1937-ому. Вы этого хотите? Вы - члены ЦК. Вы должны глубоко думать о
судьбе страны и социализма. И постоянно помнить: все за социализм, но -
за какой? Такой как при Сталине нам не нужен.
Секретарь калининского обкома стал жаловаться, что у него появились
группы, особенно из интеллигенции, которые требуют возвратить городу
название Тверь. Раньше обосновывали историей города. А теперь - после
статьи в «Огоньке» - «Жена президента» - и по той причине, что Калинин
не достоин того, чтоб город носил его имя. «Это куда же мы так придём?» -
восклицал он.
М.С. в ответ: «А что? В «Огоньке» правильно всё написано.
Так оно и было. Помните, как Ленин поставил вопрос, когда Сталин
оскорбил Крупскую. А тут! Жену Калинина Сталин посадил... Посадил других
жён. А они как ни в чём не бывало. Продолжали его восхвалять и ползать
перед ним. Какая же это мораль! Что же это за большевики?! Так что ты
разберись. Я тебе ничего не навязываю. Но с народом разберись, (насчёт
названия города).
А вот с Брежневым. Чурбанова (зятя его) судили: на 700 000 рублей набрал взяток по всему Союзу. А
это ведь семья Леонида Ильича! Как мы после этого можем мешать людям
отказываться от наименований его именем: Брежневский район, город...
Набережные Челны, ледокол!...
Несколько дней спустя был у меня разговор с Яковлевым. Он меня
спрашивает: Как думаешь, когда в нём (в М.С.) произошёл такой перелом?
Ведь ты помнишь, как кисло он принял «Детей Арбата»? Потом с Шатровым
устроил… (А.Н. имел в виду реакцию Горбачёва на финал пьесы Михаила Шатрова «Дальше, дальше, дальше!..»Там Ленин уходит, Сталин остаётся – прим. авт.) А
ведь там - детский сад по сравнению с тем, что сейчас вышло на
страницы. А теперь будто подменили: непримирим по отношению к малейшему
послаблению сталинизму.
Я: «Думаю, что тогда, когда увидел, что и в его окружении
во главе с Лигачёвым люди думают (и делают) так же, как Нина Андреева, и
что даже в генералитете партии не понимают глубины его замысла... Или
не приемлют. Впрочем не было бы Нины Андреевой, её надо было выдумать.
Пошёл такой шквал антисталинизма и такая раскованность в газетах, что
Лигачёв бы и др. не «потерпели»! А теперь он поджал хвост. Наблюдал я
его на Политбюро в прошлый четверг - 14 апреля. Нет уж такого апломба.
Больше помалкивает. Жалковатый.А когда выступил по какому-то
частному вопросу - кажется, о том, что ПТУ должны управляться из центра,
а не быть при заводах - на него резко обрушился Рыжков (и это в
присутствии нескольких министров), «не согласился» Зайков, и даже
Воротников приподнял хвост.
М.С. соломоново мерил - в обычной своей манере, когда речь идёт о
частности: мол, у всех есть рациональное. Но по сути поддержал премьера.
И Лигачёв жалко умолк. Я подумал: начинается «отторжение».
Вчера проходил внеочередной Секретариат по подготовке XIX
партконференции. И Горбачёв сам его проводил. Лигачёву не доверил, хотя
тот «по положению» должен вести Секретариат.
В прошлую пятницу, кажется, М.С. поехал в больницу к Асаду, который в тайне приезжал на медицинское обследование. Очень
он с ним открыт. С другими - европейцами, даже с Шульцем - это
правильно: по человечески они порядочные люди. Но с этим (как, впрочем, и
с Наджибом) надо быть осторожнее. Коварство - в крови. Ведь Асаду ничего не нужно, как доить нас. И ракеты, чтоб не хуже, чем у Израиля. Все остальное он понимает «по своему». Недаром он близок с Хомейни.
22 апреля был Шульц. Я много готовил к встрече с ним всяких
материалов. М.С. то и дело менял «концепции». Диктовал мне. Не
удовлетворился, видно, - поздно вечером Добрынина заставил написать две
страницы. Но потом в них даже не заглянул. А сев напротив Шульца,
отложил всё. Открыл «картонку» - обложку, где бумаги раньше лежали со
своими пометками наискосок.
Шульц: «Это и все, что у вас есть?» - шутя.
М.С.: «У меня много, что есть», - тоже с иронией.
И выдал ему, спокойно, уверенно и глубоко. В ударе был. Он вообще
теперь очень уверенно чувствует себя в беседах. И всегда придумывает
неожиданные ходы («непредсказуемый Генсек», шутит он). Выдал за
последние речи Рейгана, из которых следует, что, «мил (Америке) все
равно не будешь». И чем больше популярность Горбачёва в мире, тем менее
способны будут Рейган и Ко воспринимать «новое мышление», т.е. (не то,
что согласиться) исходить из того, что никакой коммунистической агрессии
и экспансии (из Москвы) нет, не будет и не может быть объективно.
Добрынин, заведуя Международным отделом ЦК, продолжает быть «послом».
Мне это накладно. Потому, что при подготовке материалов для М.С. ни от
МИД’а, ни от Отдела - никакой помощи. То, что они поставляют - не более,
чем справки или тривиальности. Идей, даже оригинальных оборотов мысли -
как правило - нуль. Если только - не по линии Брутенца.
Впрочем, у М.С. своих идей полно. Тем не менее, при его нечеловеческих
перегрузках на внутренних делах, хотелось бы «угадывать» для него,
напоминать о самом главном для той или иной внешней оказии - и для
бесед, и для документов, постановлений, и при подготовке обсуждений на
ПБ. Кажется, пока это удаётся. Удаются и сообщения по итогам его бесед.
Ему нравится, потому что мне легко улавливать «дух» - я знаю, как он,
действительно, думает и по большей части - то, что он хотел бы выдать на
публику. Сходный у нас и «стиль» письма - без воды, без нужняка, без
холостых ходов. Это он мне доверяет целиком. Хотя, иногда проверяет. Вот
и по итогам Шульца - позвонил уже из машины, по окончании ленинского
вечера (22 апреля) - буквально за 20 минут до «Времени» на TV и просил
зачитать, что я сочинил. Одобрил.
Впрочем, тут я выработал совершенно новую манеру - по сравнению с
Александровым при нём же, не только при Брежневе и Черненко: писать эти
сообщения о беседах по факту (а не заранее в МИД’овском стиле) и с
использованием не только мыслей, но и выражений, «словечек» М.С. И
как-то все признали, что это взамен пресс-конференций, которые приняты
после встреч на высоком уровне на Западе и которые дают собеседники М.С.
здесь - в пресс-доме на Зубовской или в самолёте... Словом, это наша
оценка встреч и то, что мы хотели бы сказать в данной связи.
Только что позвонил М.С. Захотелось, судя по всему, поговорить. Сижу, говорит, обложенный журналами и статьями. Раиса Максимовна вошла - критикует: что ты сидишь! Какой воздух! Ты ведь без движения весь день, пойдём гулять! Приветы мне...
Но он всё-таки минут 20 проговорил со мной. Первая тема - реакция в
мире на его беседу с Шульцем. Все бросились защищать Рейгана. Хорошо,
что мы перебросили лидерство с Тэтчер на Рейгана. Там ему место - такому
лидерству... А она уже засуетилась, опять просится: дали ей понять.
Я: «Естественно. Такой шанс у ней был - «близость с Горбачёвым»! Никуда ей не деться. А Рейган пусть отмывается».
М.С.(подхватывает): «Все должны помнить, что
достоинством мы не поступимся ни при каких обстоятельствах. Да, и
знаешь, Анатолий, - они слабину не уважают. Растопчут и разотрут. Им
надо время от времени напоминать с кем имеют дело. И ты посмотри, как
они (т.е. Шульц, Нитце, Раджуэй) слушали».
Я: «Никто не бросился защищать своего президента».
М.С.: «Да. Шульц - умный и порядочный. Из Киева передают:
не стал искать встреч с диссидентами. С народом общается. Убеждается,
что я говорю правду. А Нитце? Старик...»
Я: «Мне кажется, им противно самим - таким людям -
политиканство, которое царит у них во главе с Рейганом. Но - вынуждены
играть в эту с ним игру».
М.С.: «Нитце, когда прощались (а М.С. поговорил с каждым в отдельности, когда расставались),
говорит мне: «Жаль, что я стар и уже не успею делать с Вами дело. Хотя
старость - это и мудрость. Много я повидал на своём веку. Со многими
пришлось работать. Но с Вами открывается что-то совсем новое. И хочется
ещё сделать что-то нужное. С Вами – можно». Раджуэй говорит: «Я просто
потрясена Вами. Откуда берётся этот поток мыслей, это умение всё видеть и
так, с ходу, далеко глядеть. И так всё просто и обезоруживающе. И
посмотри (М.С. - мне), Шеварднадзе мне рассказывает: сидят они -
Раджуэй и Бессмертных, «ведёт вроде переговоры», и с полуслова все
понимают - это так, это рано, это не будем трогать сейчас, отложим. Как
два нормальных, здравомыслящих, умных человека. Притирка произошла с
этой командой. Когда ещё другая-то будет?...»
Я: «Михаил Сергеевич, я наблюдал за ними во время встречи. Слушая вас, они забывали, что они чиновники... на службе у Рейгана...»
М.С.: «В общем правильно мы ухватили момент. И это -
предупреждение к визиту Рейгана сюда. Остеречь его надо. Пусть знает,
что спуску мы не дадим. Достоинство будем блюсти».
Вторая тема: XIX партконференция и вчерашний Секретариат. Знаешь,
говорит, ничего я не набрал от вчерашнего обсуждения. Единственно, кто
что-то внёс, - Яковлев, Медведев, Лукьянов. Остальные... думают только о
своих амбициях и о кресле.
Я: «Да и амбиций нет. Нечего нести-то.»
М.С.: «Ты прав. Нищета философии. Ограниченность.
Отсутствие культуры. Отсюда и бедность мысли, не говоря уже об отношении
к моим замыслам... Есть, есть, тут Толя! И Лигачёв опять удивил,
набросился на прессу. Заявил, что правительство России - единственно
хорошее. А Совмин СССР ничего не делает. Ну, подумай только! Открытым
текстом свои привязанности и антипатии выказывает... И, что он думает,
что мы такой примитив, что не понимаем что к чему? Воротников - это
худшее у нас правительство из всех республик. Ты заметил, как его крыли
(не называя по имени) на встречах с секретарями обкомов. А Рыжков? Да мы
ему работать не даём - все его дела на ПБ тянем. И здесь всё упирается в
безвластие советской власти! Но - ненавидит Егор Николая. Тот ему
платит тем же... Потолок, Толя! Что с него возьмёшь. 18 лет он (Лигачёв) правил в обкоме, и не знает никаких других приёмов. И образование опять же. Надо искать выход какой-то...
На партконференции нужен прорыв, новый интеллектуальный прорыв. Посмотри: Партия.
Авангардная роль - но как? Если отнять командование и управление? «Вся
власть Советам!» Но как? Как заставить работать Советы после 60-летней
привычки быть прихвостнем и полной дискредитации?
Говорим: вернуть социализму ленинский облик! Да. Но что это значит в
теперешних условиях? Очищаем от скверны сталинщины, брежневщины... Ещё
много тут дел. Но это ведь негативистская работа. А какая конструкция
должна быть? Правовое социалистическое государство. Огромная проблема. И
т.д. Всё пора наполнять конкретным содержанием. Хватит провозглашать.
Люди изверятся, если им говорить и говорить формулы = обещания.
Молодёжь. Что ей сказать? Как она понимает мир? Что ей этот мир? Как она
понимает и зачем ей демократия? Что предпочитает? Словом, надо думать.
Время уходит. Завтра в 3 часа соберёмся: помощники, Яковлев, подумаем. Я
рассказал ему о Боффе, с которым вчера встречался.