У меня в детстве не было привычного аксессуара среднестатистического советского ребенка — пластмассовой лопатки. Эти нежные штучки просто не выдерживали больше двух моих прогулок — ломались, гнулись, плавились. Поэтому я выходила во двор со старым металлическим совком для угля, оставшемся с каких-то незапамятных времен в хозяйстве моего запасливого деда. Совок был литым, тяжелым и неубиваемым. Им можно было перекопать весь двор в поисках золота и смысла жизни, забить в бетонную стену найденный за дворницким сараем гвоздь, раскрошить кирпич на удобные мелки или посшибать с забора здоровенные сосульки...
Однажды зимой я и совок вышли гулять. В нашем дворе дети моего возраста не водились. Демографическая яма в рамках одного конкретно взятого дома номер 3 по улице Мира. Это, конечно, немного огорчало, но не тормозило мою деятельную натуру. Тем более, скоро должен был прийти дед, с которым никогда не бывало скучно: возможно, в этот раз он научит меня строить эскимосский дом или определять птиц по следам, или придумает что-то еще необычное, но очень увлекательное.
На самом деле, мой дед очень мечтал о внуке, с которым планировал кучу разных интересных дел от замены лампочек до охоты на медведя, но внезапно появилась я, чем внесла раздрай в дедовы надежды. Вот до моих двух с половиной лет дед и не замечал вроде, что у него есть внучка. Но как-то раз он чинил водонагревательный бак в ванной, а я молча наблюдала в щелочку между дверью и наличником. Это было обычное моё занятие. Деда я побаивалась, так как он меня демонстративно игнорировал, считая, что девочка — это игрушка для бабушек. Но при всей любви к бабулиным блинчикам и котлеткам меня страстно тянуло к деду: ведь никто в доме не занимался ничем настолько интересным, и ни у кого не было столько потрясающих инструментов и круглых жестяных коробок из под селедки, в которых хранились замечательные блестящие гвоздики, шурупчики и болтики. Поэтому, если дед что-то чинил или мастерил, я старалась занять потайное место, не отсвечивать и не особо громко дышать восторженно открытым ртом, чем и занималась вот уже добрый час. Но тут деду потребовался ключ на 12, и, чтобы не вылезать из под бака, он покричал бабушке. Вот только занятая приготовлением обеда бабушка не услышала просьбы. Дед покричал еще раз, потом еще… потом сказал про елки и палки, и тут, прямо перед его раздраженно сопевшим носом, оказался тот самый ключ.
— На! — сказала я тихо.
— Спасибо, — буркнул дед. Но, видимо, оценил. Или так замучился с этим баком, что решил принять помощь даже от этого нелепого существа с бантиком.
Я быстренько убралась обратно в свой наблюдательный пункт, но тут услышала требовательное:
— Крестовую отвертку!
Топот моих тапочек означал, что приказ понят. Отвертка оказалась у деда в руке. Именно та, которая была нужна.
Вы удивляетесь, как я в столь юном возрасте смогла определить, какой ключ именно на 12, а какая отвертка — крестовая? Ничего необычного, просто дед очень любил разговаривать сам с собой, когда что-то чинил, называя инструменты, которыми собирался пользоваться: «а вот попробуем как тебя открутить ключиком да на двенадцать», «а вот мы сейчас крестовой отверточкой подтянем». Ну а дальше дело техники: ключ этот самый был для удобства обмотан синей изолентой, у отвертки была красивая наборная ручка, а у меня с раннего детства была неплохая память.
Вот так мы с дедом и подружились. От мечты о внуке он не то, чтобы отказался, но смирился, что на охотиться на медведя придется с напарником с косичками. А на улице, встречая бывших коллег-геологов, он представлял меня: «Мой внук! Маша!». И все, зная о мечтах деда, уважительно кивали и жали мне руку.
Но вернемся к моей прогулке. Я, как мороз-воевода, обозревала окрестности и потихоньку обходила дозор владения.
На лавочке, подложив сумки, чтобы не примерзнуть, сидели подростки Гришка и Колька. Они бы, конечно, закурили, если бы в окне бабы Фаи с первого этажа не была надышана проталина, а значит, старуха бдит на посту и не преминет сдать нарушителей родителям.
Я уже собиралась уйти во двор соседнего дома, в надежде обнаружить там сверстников или малышей, которых можно было покачать в коляске, пока их мамаши сгоняют в угловой овощной за консервированными персиками, но проход между дворами был перегорожен. Красная «нива» дяди Алика опять не завелась. Он мощным движением плеча скатил машину на дорогу и пытался прогреть мотор синей лампой, мне такой обычно лечили ухо, вытянув её на длинном проводе из форточки.
Дядю Алика я не любила. Он был милиционером, но не таким, как в книжке про дядю Стёпу или в фильме про пса Мухтара. Он был толстый, часто от него пахло, как будто он работал в винно-водочном магазине грузчиком, говорил он противным визгливым голосом и сплевывал на землю, то есть позорил светлый образ советской милиции изо всех сил. Меня он почему-то упорно приветствовал возгласом «салют, пацан!» даже в те редкие моменты, когда я была в платье и бантах. А уж сейчас, в ватных штанах и дедовой ушанке, завязанной бантиком под подбородком, я неминуемо была бы принята за мальчика, что в пять лет уже вполне обидно. Поэтому в соседний двор я не пошла и решила укрыть снегом куст акации, чтоб не замёрз и летом лучше плодоносил свистульками.
Я трудилась в поте лица уже минут десять, когда заметила краем глаза во дворе некоторое движение. В районе третьего подъезда появился Витька, брат тети Нонны, самой несчастной нашей соседки: красивая одинокая женщина вынуждена была всю сознательную жизнь ухаживать за больными родителями, много работать в институте и терпеть выходки, а то и побои от алкоголика-брата, который успел отсидеть за хулиганку, прослыть тунеядцем и даже альфонсом. Это означало, что жил Витька за счёт разных женщин, вроде Лариски-парикмахерши или тети Даши из молочного отдела, которые его кормили и даже наверное любили, но это на него не действовало: он все равно пил и бил их иногда, как и свою сестру. Буквально вчера я видела Лариску с синяком под глазом и перемотанной головой в больнице, куда мы ездили с дедом и его анализами. Дед мрачно покачал головой и сказал, что надо написать заявление и найти управу на супостата Витьку. Я тогда не поняла, причём тут суп? Может быть Лариска суп пересолила, но это ж не повод драться...
Так вот этот самый Витька нарисовался у третьего подъезда, курил и кого-то ждал. Видно было даже моим не особо опытным взглядом, что он пьян, но, наверное, хотел ещё, а раз Лариска в больнице, то денег у него не было. Я догадалась, что ради денег он и ждёт тётю Нонну, свою сестру, которая как раз бежала через двор домой, чтобы между лекциями в институте покормить лежачих родителей обедом. Тетя Нонна, увидев Витьку, побледнела и попятилась, а он сплюнул не хуже милиционера дяди Алика, сказал громко нехорошее слово, которое я слышала только когда тот же милиционер уронил себе на ногу аккумулятор, и, подскочив к сестре, ударил её по лицу кулаком.
Гришка с Колькой приподнялись с лавочки, но быстро плюхнулись обратно, втянули головы в плечи и переглянулись. Дядя Алик выглянул из-за капота, оценил ситуацию и начал быстренько сматывать провод лампы.
Тетя Нонна вскрикнула, упала, и на снегу рядом с ней будто рассыпали клюкву, пуховый платок сбился набок, высвободив тяжелую чёрную косу. Витька схватился за косу, намотал на руку, потянул и замахнулся на тётю Нонну снова, но не успел… Старый тяжелый литой совок для угля обрушился на него в районе поясницы. Выше я просто не достала, хоть и пыталась прыгнуть с разбега. Витька взвыл, хотел развернуться, но снова нарвался на совок, теперь уже передом, взвыл еще сильнее, сложился пополам, потерял равновесие и рухнул рядом с сестрой. Это было мне на руку, я лупила его совком с остервенением, беспощадно, с оттягом, как будто выбивала старый пыльный ковёр. Хмель и дурь вылетали из Витьки с каждым свистом совка и собственным жалобным писком.
Двор очнулся. Подбежал дядя Алик, пацаны, дворник Ахмед, какие-то тетеньки, а главное, наконец-то пришел мой дед, потому что только ему удалось оттащить и обезоружить меня.
Я запыхалась и тяжело дышала. Подвывал Витька. Тетя Нонна, сидела на снегу и, обхватив мои валенки, плакала. Дед обвёл двор суровым взглядом, под которым дядя Алик и пацаны почему-то стали цвета милиционерской «нивы», и процедил сквозь зубы: «как бабы», но потом глянул на меня и осекся...
А дома, рассказывая о происшествии моим родителям, он добавил, что с Машей можно теперь идти на охоту на медведя, главное, не забыть прихватить с собой злополучный боевой совок…