Глава 2.
Раввин зашел в свой кабинет, небольшую комнату с высоким окном, заставленную старыми деревянными стеллажами, наполненными еще более старыми изданиями книг. Свободное от стеллажей пространство стен было занято портретами известных раввинов.
Он взял со стола еще из прошлого века кнопочный мобильный телефон и поднес его к уху.
— Слушаю Вас.
Для незнакомых с раввином Куликовым Яковом Федоровичем, речь его была не очень понятной. Хотя всю свою жизнь Яков Федорович прожил в разных частях России, по-русски он говорил с чудовищным акцентом. Русский язык ему так и не дался, словно в отместку за взятые им не по праву русские отчество и фамилию.
Казалось бы, столь неграмотная речь с огромным количеством изъянов, должна была отталкивать собеседников, но Яков Федорович был удивительно харизматичен, мудр и интеллигентен, и через несколько минут собеседник уже не замечал его путание падежей, неправильное, сильно смягченное и растянутое произношение гласных, неверные ударения в словах.
— Куликов Яков Федорович? — вопрос прозвучал резко, так что раввин не сразу ответил, выдержав небольшую паузу.
— Да, это я, молодой человек. — «молодой человек» Яков Федорович добавил специально, чтобы собеседник изменил тон на соответствующий разговору со старшим его человеком.
— Зорина Алиса кем Вам приходится? — уловка раввина никак не повлияла на говорившего, звонивший по прежнему говорил безэмоционально и грубо.
— Она проживает у меня, можно сказать она моя воспитанница.
— Она не Ваша дочь?
Раввин помолчал.
— Нет, я не удочерял её.
— Позвольте спросить почему?
— По сугубо житейским причинам.
— Квартира? — в голосе говорившего послышались ироничные нотки.
— Совершенно верно, или Вы считаете квартира ребенку не нужна?
— Ну да, ну да.
— Стоит ли мне спросить по какому поводу Вы мне звоните, или и без этого вопроса Вы сами перейдете к сути звонка?
— Алиса оказалась на месте преступления, и прежде чем проводить с ней следственные действия, начальство распорядилось позвонить Вам. Вы можете сейчас подъехать?
— С Алисой все в порядке? — голос раввина задрожал.
— Да, физически она в полном порядке. Так Вы подъедете?
— Сейчас выезжаю. Назовите адрес.
— Адрес Вам хорошо известен, ждем Вас в Вашем загородном доме. — и звонивший отключился.
4.
Водитель плавно вел автомобиль. Они уже выехали из по весеннему серой Москвы, когда снега уже нет, а деревья все еще стоят без единого листочка на ветвях. Яков Федорович, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, чтобы остановить эту карусель переживаний за Алису, стал вспоминать свою жизнь. Он часто это делал, все чаще и чаще с возрастом. Вот и теперь он стал вспоминать свою мать, беспокойную женщину, вспомнил как она волновалась из-за его, Яшиного, слабого здоровья. Вспомнил их еженедельные, а то и ежедневные походы по разным врачам, вспомнил школу и свои проблемы с языком. Жили они тогда в Николаеве, и в его семье говорили только на идише, отчего русский он хорошо понимал, на улице и во дворе говорили только на нем, но с речью была большая проблема.
«О чем только он думал, когда не говорил с сыном на языке страны, в которой жил?!»
Он — так Яков называл своего отца, биологического отца, которого отцом никогда не называл. Этот человек покинул их с матерью, когда Якову исполнилось 8 лет. Тогда, в далеком 1971 году, стал возможен выезд в Израиль, и биологический отец загорелся этой мыслью. Он долго уговаривал жену, мать Якова, отправиться на историческую Родину. Он рассказывал что они нужны земле предков, что каждый еврей должен внести свою лепту в обустройство страны, и что если не они, то кто? Яков хорошо помнил те дни, когда его родители ругались почти ежедневно. Мать не хотела ехать. Её родители, уже пожилые люди, жившие на земле, имеющие свое хозяйство, не могли никуда отправиться, а бросить их, уехать и возможно больше никогда не увидеть, она была не силах.
— Моя Родина — кричала она в слезах, — Там где моя семья. А семья моя сейчас здесь. И я останусь со своей семьей! И ты должен остаться со своей семьей! Ты нужен нам! А там разберутся и без тебя! Пусть правители строят свои страны, ты выстраивай свою страну! И твое государство — это мы!
Но он, упрямый и гордый человек, уверенный всегда в своей правоте, подготовил документы и уехал. Один. Оставив их с матерью. Возможно он думал что она поедет за ним, не выдержав одиночества? Этого Яков не знал. Он больше никогда не виделся и не разговаривал с ним.
А мать, мудрая и красивая женщина, погоревав год, выбрала себе в мужья русского мужчину. Спокойного, надежного, рукастого и молчаливого. Он был мастером на предприятии где мать Якова работала. За несколько лет мать «дорастила» своего нового мужа до директора завода, они переехали в новую просторную квартиру и жизнь их, резко сменив свое русло, вновь потекла спокойно и размеренно.
Яков полюбил своего нового отца, готового всегда прийти на помощь, в любой ситуации, принимающего его таким каков он есть и не пытающегося его переделать. Он ничего не сказал против, а только поддержал его, когда Яков в 12 лет изъявил желание тайно изучать Тору с Раввином, в той стране такое было непозволительно. Он успокоил мать, объяснив что мужчина должен сам выбирать свой путь, а Яков мужчина, хоть ему и всего 12. И потом, когда Якову исполнилось 18 лет, он пришел к отцу, новому отцу, и единственному отцу, и спросил разрешение взять его отчество и его фамилию. Отец надолго задумался, а потом сказал, что для него это честь, но все же, учитывая что Яков видит своей судьбой служение обществу Раввином, это имя возможно ему будет мешать. Но это не убедило Якова, он не хотел иметь ничего общего с предателем, только так в своем юношеском максимализме он именовал своего биологического отца. И он сменил свое отчество и свою фамилию.
Яков Федорович давно простил его, человека зачавшего его и растившего его до 8 лет. Он признавал слабости человеческие, признавал человеческую глупость. Каждый имеет право на ошибки, каждый имеет право на прощение. Но тот человек, отцом его никогда больше не стал.
— Яков Федорович, мы приехали.
Машина стояла у особняка, его загородного дома. Они с семьей обычно проводили здесь выходные и лето, на холодное время они возвращались в Москву. Яков Федорович проворно выбрался из машины и быстро поднялся в дом. На пороге его встретил полицейский, сразу поняв кто это, препроводил его в гостиную, попросив подождать. Через несколько минут к нему вышел мужчина лет тридцати, с холодным лицом, с глубокими морщинами пролегающими от носа к уголкам рта и делающими это лицо еще более суровым.
— Документы у Вас с собой? — без обычного приветствия, достаточно грубо спросил он и Яков Федорович понял что это именно тот человек с которым он говорил час назад по телефону. Он вынул паспорт из внутреннего кармана и протянул.
— Сейчас я дам возможность поговорить с Алисой. Я бы не позволил этого, да мой начальник, Ваш милейший друг, выдал распоряжение чтобы сперва Вы с ней поговорили, а потом уже и я смогу её допросить. — сказав это он хмыкнул, и небрежным движением протянул обратно паспорт.
— С адвокатом или нет, опять же, распоряжение Вам решать. Она в соседней комнате на первом этаже.
Алиса бросилась к нему, как Яков Федорович вошел в комнату, зарылась лицом в его бороде и затряслась плачем. Он обнимал её и гладил, гладил и прижимал к себе. На его глаза тоже навернулись слезы.
Наконец проплакавшись, Алиса отстранилась и села на диван. Яков Федорович сел рядом.
— Прости папа.
— Что ты дочка. Расскажи милая что случилось?
— Папа, я не знаю. Егор пришел ночью, он хотел.., но ничего не было, я не позволила, и мы просто легли спать. Мне снился какой-то мужчина, огонь, а потом я проснулась, а Егор там. Мертвый. И вся комната в крови. Я не знаю что случилось. — выдала она скороговоркой и опять заплакала.
__________________
Они просидели обнявшись с час, пока не приехал вызванный Яковом Федоровичем адвокат. Допрос проводился в доме же и тоже продлился около часа.
— Яша, нам надо обсудить. — сказал подошедший к ожидавшему в гостиной раввину, адвокат, — Пойдем на улицу, вопрос не простой.
Они прошли в беседку спрятанную за густыми елями.
— Дело сложное, Яша. Алисочка ничего не помнит и ничего не смогла прояснить. На первый взгляд самоубийство, но есть серьезные в этом сомнения. Не найдено лезвие или нож с помощью которого сделаны надрезы на венах потерпевшего, неясен и мотив. Как показали свидетели, на тело Алисочки было нанесен рисунок, вероятно кровью потерпевшего, что-то вроде ритуального раскраса, и этот рисунок был и на её спине, где она никак не смогла бы его сама нанести. Оперативками рисунок зафиксирован не был, Алисочка приняла душ до их приезда, да её винить в этом нельзя, кто бы не захотел смыть такое со своей кожи. На крик свидетельницы сбежались все кто был в это время в доме, а потому все следы возможного преступника, если он был конечно, были утрачены. И кстати, преступник мог легко проникнуть в дом, входная дверь была незапертой весь день и всю ночь, гости часто выходили во двор, и обратно в дом.
Еще Яша, это не очень хорошо, но следователь нам попался неподходящий, на нем родные Егора, паренька что погиб, настояли. Это влиятельная семья, и маловероятно что нам удастся его сменить. По этой причине, и потому что Алисочка явно в плохом душевном состоянии, предлагаю поместить её на время в психиатрическую больницу. Там мы убережем её от дальнейших обвинений и допросов, и у нас у самих будет время прояснить ситуацию.
Яков Федорович глубоко вздохнул.
— Ты мудрый человек и мой друг, если ты говоришь что девочка моя должна лечь в клинику, значит так и сделаем.