"Перемывать косточки" ближнему любили (и любят) очень многие: бабы-крестьянки обсуждали солдатку Аксинью, которая "по первому стуку дверь отворяла", мужики костерили барина, который "хозяин-то хороший, да ни обну юбку не пропустит", помещики за картами перебирали решение соседа, заложившего в банк имение и теперь уехавшего "на воды", в столице ехидно рассуждали о том, что полководец Суворов украсил свою голову не только лавровым венцом победителя турок, но и роскошными ветвистыми рогами...
Но, пожалуй, больше всех в злопыхательстве преуспел лицейский однокашник А.С. Пушкина, барон М.А. Корф, который видел в Пушкине не русскую славу, а "образец самого грязного разврата".
В настоящее время известно три варианта текста «Записки Корфа о Пушкине», два первых из которых имеют понятное происхождение, а третий, появившийся через 13 лет после смерти автора, имеет происхождение неясное настолько, что "невозможно не признать его фальсификацией", считали уже современники.
В 1851 году Анненков П.В. начал работу над сегодня хорошо известной книгой «Материалы для биографии А.С. Пушкина». Он пишет историку, журналисту, издателю Погодину М.П.: «Работа моя, известная Вам, оказалась гораздо сложнее, чем я думал. Биография продвигается медленно, что объясняется её задачей – собирать сведения о Пушкине у современников. Мне удалось уже отобрать письменные сведения у барона Корфа, Матюшкина, Комовского, Яковлева. Много и здесь я получил от друзей-неприятелей его странных поминок, но в самых рассказах их превосходная личность Пушкина выказывается чрезвычайно ясно, назло им».
Слова «странные поминки от друзей-неприятелей» относятся к воспоминаниям о Пушкине Корфа М.А. и Комовского С.Д., которые крепко сдружились в Лицее (возможно, потому ещё, что оба невзлюбили Пушкина).
Барон Корф охотно отозвался на просьбу оставить воспоминания – первое было опубликовано в петербургской газете «Берег» № 74 от 6 июня 1880 г., то есть в день открытия в Москве памятника Пушкину! Даже в такой день у Корфа нашлись для поэта-однокашника по Лицею только дёготь и смола!
В лицее Корфа прозвали «дьячком Морданом» – дьячком за то, что на обязательных для лицеистов общих молитвах он молился усерднее всех своих товарищей, но так, чтобы все это замечали, а Морданом – за вредность характера (от фр. mordant — «кусачий»).
И Мордан поведал миру о Пушкине:
– Жизнь Пушкина была двоякая: жизнь поэта и жизнь человека. Биографические отрывки, которые мы о нём имеем, вышли все из рук или его друзей, или слепых поклонников, или таких людей, которые смотрели на Пушкина через призму его славы, и даже если и знали что-нибудь о моральной его жизни, то побоялись бы раскрыть её пред публикою, чтобы не быть побиену литературными каменьями.
Начну с того, что всё семейство Пушкиных было какое-то взбалмошное. Отец его был довольно приятным собеседником, на манер старинной французской школы, с анекдотами и каламбурами, но в существе человеком самым пустым, бестолковым, бесполезным и особенно безмолвным рабом своей жены. Последняя была женщина неглупая, но эксцентрическая, вспыльчивая, до крайности рассеянная и особенно чрезвычайно дурная хозяйка.
В лицее Пушкин решительно ничему не учился; но и тогда уже блистал своим дивным талантом. Особенный кружок, в котором Пушкин проводил свои досуги, состоял вполне из л.-гусарского полка. Вечером, после классных часов, когда прочие бывали или у директора, или в других семейных домах, Пушкин, ненавидевший всякое стеснение, пировал с этими господами нараспашку.
По окончании курса выпустили его из лицея коллежским секретарём – чин, который остался при нём до могилы. Между товарищами, кроме стихотворцев, он не пользовался особенною приязнию.
Вспыльчивый до бешенства, вечно рассеянный, вечно погружённый в поэтические свои мечтания, с необузданными африканскими страстями, избалованный из детства похвалою и льстецами, Пушкин ни на школьной скамье, ни после, в свете, не имел ничего любезного и привлекательного в своём обращении.
В лицее он превосходил всех в чувственности, а после в свете предался распутствам всех родов, проводя дни и ночи в непрерывной цепи вакханалий и оргий.
Вечно без копейки, вечно в долгах, иногда почти без порядочного фрака, с беспрестанными историями, с частыми дуэлями, в близком знакомстве со всеми трактирами, непотребными домами и прелестницами петербургскими, Пушкин представлял тип самого грязного разврата. Было время, когда он получал от Смирдина по червонцу за стих; но эти червонцы скоро укатывались, а стихи, под которыми не стыдно бы было подписать имя Пушкина – единственная вещь, которою он дорожил в мире – сочинялись не всегда и не легко. Он писал только в минуты вдохновения.
Позже появится ещё один вариант записок Корфа. В 1887 г. выходит книга известного филолога, профессора Императорского Александровского университета, вице-президента Императорской Санкт-Петербургской академии наук. Я.К. Грота «Пушкин, его лицейские товарищи и наставники», в ней воспоминания М.А. Корфа самим автором отредактированы, расширены, но продолжают оставаться такими же – они наполнены полным неприятием того, что составляет характер Пушкина, но теперь барон вымещает свои чувства и на жене Александра Сергеевича:
– Женитьба несколько его остепенила, но была пагубна для его гения. Прелестная жена, которая любила славу своего мужа более для успехов своих в свете, предпочитала блеск и бальную залу всей поэзии в мире и, – по странному противоречию, – пользуясь всеми плодами литературной известности Пушкина, исподтишка немного гнушалась тем, что она, светская женщина прежде всего – привязана к мужу-литератору, – эта жена, с семейными и хозяйственными хлопотами привела к Пушкину ревность и отогнала его музу. Произведения его, с тех пор, были и малочисленнее и все гораздо слабее прежнего. Брак не принёс ему счастия, а если б он не женился, то, может быть, мы и теперь ещё восхищались бы плодами его более зрелого гения.
В 1899 г. Майков Л.Н. (известный исследователь истории русской литературы, действительный член Петербургской Академии наук) в своей статье «Пушкин в изображении М.А. Корфа» представил новую редакцию текста «Записки Корфа о Пушкине», самый злобный, категоричный, полный желчи и негодования по отношению как к самому Пушкину, так и ко всему, что его окружает, важно и дорого поэту, и прежде всего, по отношению к Наталье Николаевне.
«Отправляйся в деревню, носи траур по мне в течение двух лет, потом выйди замуж, но только не за шалопая», – поэт оставил жене перед смертью такое напутствие. Это пожелание она выполнила.
Наталья Гончарова в 24 года осталась вдовой с четырьмя маленькими детьми на руках, кучей долгов и толпой злопыхателей за спиной, обвиняющих её в смерти мужа.
По словам биографов, жизнь вдовы давалась ей с трудом – в делах управления имением она была совершенно невежественна и нуждалась в помощи, деньги часто брала в долг. После смерти мужа сплетни и слухи преследовали ее: ее называли и любовницей Дантеса, и фавориткой императора, и легкомысленной красоткой.
Какая странная, бесчеловечная логика: за неполные шесть лет брака Наталья Николаевна родила Пушкину четверых детей (пятого она потеряла). Вы действительно способны представить, что в череде беременностей, младенцев, нянь, забот о доме, растущих карточных долгов мужа, в обстановке постоянного безденежья молодая жена и мать могла найти время и силы для интриг и кокетства, в которых её постоянно упрекал сперва высший свет, а потом сердитые пушкинисты?!
Император Николай I велел погасить долги поэта, а его вдове и детям назначить пенсию: «1. Заплатить долги. 2. Заложенное имение отца очистить от долга. 3. Вдове пансион и дочерям. 4. Сыновей в пажи и по 1500 р. на воспитание каждого по вступлении на службу. 5. Сочинение издать на казённый счёт в пользу вдовы и детей. 6. Единовременно 10 т.».
Столь благородные и щедрые действия государя не могли остаться незамеченными в высшем свете – догадываетесь, какой вывод сделали те, кого именовали «элитой»? Правильно: свет решил, что царь – любовник Натали!
Через 2 года Наталья Николаевна (послушная жена!) возвращается из деревенского имения в Петербург – нужно начинать заниматься образованием детей.
Она выглядит великолепна, ей был всерьёз увлечён обладатель колоссального состояния князь Александр Сергеевич Голицын, за ней ухаживал граф Гриффео, советник неаполитанского посольства, сватался граф Лев Алексеевич Перовский.
А дальше будет новый и весьма мерзкий рассказ барона Корфа:
– После семи лет вдовства вдова Пушкина выходит замуж за генерала Ланского. На ее месте, если б темперамент непременно требовал своих прав (зачеркнуто: я лучше бы согласился сделаться распутною женщиною) нежели переменить имя Пушкина на прозаическое имя всякого другого…. В свете тоже спрашивают: «que dites-vous de ce marriage? – что вы скажете об этом браке?» Ни у Пушкиной, ни у Ланского нет ничего и свет дивится только этому союзу голода и жажды.
Барон продолжает, очевидно, потирая руки: вот сейчас всё станет известно! И «Дьячок Мордан» наносит последний удар: «Пушкина принадлежит к числу тех привилегированных молодых женщин, которых Государь удостаивает иногда своим посещением. Недель шесть тому назад он тоже был у нее и – вследствие этого визита, или просто случайно, – только Ланской в след за этим назначен командиром Конногвардейского полка, что по крайней мере временно обеспечивает их существование, потому что, кроме квартиры, дров, экипажа и пр., полк, как все говорят, дает тысяч до тридцати годового дохода».
Вот, наконец, самый мерзкий удар по уже покойному Пушкину, которого так искренне ненавидит «Дьячок Мордан» – его жена, «ангел чистой красоты», никакой не ангел, и вовсе не чистая – она «привилегированная» потому что любовница царя, он её «посещает» и в ответ на её «благосклонность» назначает её второго мужа Ланского командовать Конногвардейским полком!
Невольно вспоминаешь слова Пушкина Вяземскому о дневниках Байрона: «Толпа жадно читает исповеди, записки, потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабости могущего. При обнаружении всякой мерзости она в восхищении: «Он мал, как мы! Он мерзок, как мы!» - «Врете, подлецы! Он мерзок, но не так, как вы — иначе!»
Барон Корф достиг в жизни немалых успехов – он граф, камергер, действительный статский советник, директор Императорской библиотеки, но в памяти останется Дьячком Морданом, который изо всех сил – и совершенно безрезультатно – пытался опорочить и Александра Сергеевича Пушкина, и его жену.