Желтые старые листы бумаги, плотная машинопись, правки автора и редакторов.
Более 50-ти лет ушло у меня на то, чтобы собрать воедино этот уникальный Фронтовой дневник, подготовить его к изданию.
Из готовящейся к печати книги: «Г.И.Лебедев[1]. Фронтовой дневник: Своими глазами. 1941-1945».
Представляем читателю фрагмент, показывающей обстановку и атмосферу, наших соотечественников и отношение к ним местного населения в последние дни войны. В этом фрагменте нет политики, можно глазами автора видеть и красоту нашего общего мира, и отношение к этому нашего человека.
9 мая 1945 года
Праздник Победы «Летучки[2]» в Фалькенхагене — пригороде Берлина.
Занимаем нижний этаж в три комнаты коттеджа Густава Хана, мелкого фабриканта Толя.
Фалькенхаген небольшой городок. В нём тысяч пятнадцать жителей, но раскинулся он на 2-3 километра. Застройка – коттеджи. Единичные трехэтажные здания. Расстояния здесь не играют роли. За редким исключением нет дома без автомашины, и непременно вся семья на велосипедах, даже 60-летние старухи. Гараж обязательно, как тень, при каждом доме. Если ещё и нет машины, то в любой день её можно получить с очень льготной рассрочкой.
Фалькенхаген настолько поучителен для нас, особенно для районов новостроек, и типичен для пригородов Берлина, что важно, например, для Подмосковья, что о нём стоит поговорить несколько подробнее.
Фалькенхаген в подлинном смысле город-сад. Но сложиться так он мог только при определенных условиях.
Прежде всего, Фалькенхаген возник на совершенно открытом месте — пустыре. Только одной своей стороной он прислонился к сосновому бору.
Планировка — геометрическая, с прямыми и широкими для такого поселка улицами. Одну треть улицы занимает проезжая часть метров 5-6 шириной. Такая же ширина и каждой стороны тротуара. На сама улица кажется ещё шире благодаря тому, что строения отнесены вглубь усадьбы, за красную линию на пять метров. Но и это не всё.
В Фалькенхагене нет глухих заборов-изгородей. На красной линии повсюду ограждение состоит из металлических стоек с натянутой на них крупноячейной сеткой. И обязательно живая зеленая изгородь большей частью из цветущих свободно растущих кустарников.
Если же к этому ещё прибавить, что тротуары покрыты вымощенной дорожкой из метлахских плиток, что на тротуаре аллейная посадка деревьев, а коттеджи, как правило, так густо покрыты вьющейся зеленью, что здание выделяется лишь отдельными своими частями, то легко понять, почему Фалькенхаген по праву можно назвать городом-садом. И он куда богаче и пышнее того города-сада, о котором бесплодно мечтали столетие тому назад утописты-социалисты, и о котором мечтают некоторые наши отечественные радетели озеленения.
Когда я сижу в садике Густава Хана, усадьба которого занимает примерно 600 м2, я вижу перед собой зеленую улицу, за улицей зеленые с цветниками сады, в которых местами возникают увитые плющом объемы зданий. И направо от меня, и налево, и позади меня, куда ни кину взгляд, я вижу сады и цветники соседей Густава Хана. Будто это всё один большущий без конца сад с перспективой, теряющейся опять-таки в гуще зелени и цветов.
Мой глаз не упирается в плотный забор, безжалостно ограничивающий пространство. Это не сад-клетка за забором, а сад-лес с цветниками, преимущественно многолетними.
Что представляет собой отдельно взятая усадьба, я хорошо могу судить по усадьбе Густава Хана.
Это сад-огород. Но огород особого типа. На огороде Густава Хана не просто грядки, а грядки-рабатки. Они так архитектурно закончены, так ухожены на них посевы и посадки, что грядки похожи больше на цветочные рабатки и расположены так, что служат и производством овощей, и украшением сада.
В саду альпинарий, участок каменистой ОРГАНИЗОВАННОЙ ФЛОРЫ. Полянки ландышей, тюльпанов, ириса. Отдельные особо декоративные экземпляры растений – солитеры. Сирень из питомников Шпета. Яблони. Груши.
Аромат. Не гул смертоносных моторов, а жужжание медоносных пчёл.
При входе на усадьбу Густава Хана, направо, в земле открытый большой аквариум, с бетонированными стенками, сказочно оформленный. Аквариум состоит из двух частей. Небольшого прудика и дальше — прудика побольше. Прудики между собой соединяются узким проливчиком, через который перекинут ажурный мостик.
В большом прудике, на бережку, «замок» из сказок братьев Гримм, гномы, прибрежные скалы, покрытые стелющимся цветником, водяная флора, рыбки, проточная тихая вода.
Солнечно. Тепло. Чудесно. Тихо. На земле мир…
После митинга, часа в три дня устраиваем праздничный обед. Выносим на двор стол, стулья. Из своей столовой взяли порции обеда. Ординарец принес полуведерный чайник замечательного чёрного пива.
Думаю, не пригласить ли к праздничному столу Густава Хана и его фрау? Но у нас-то Праздник победы, а у них — траур капитуляции…
Всё же пригласил. С населением мы не воюем. Оба пришли очень чисто и красиво одетые.
Я, Галина[3], Недбай Пётр[4], ординарец — пожали руку Густаву Хану, а фрау я поцеловал «по европейскому обычаю» руку, что вызвало слёзы на её глазах.
Запас немецких слов у меня ограничен, но я ещё и ещё раз благодарю судьбу, что хоть что-нибудь, да знаю. Объясняемся одно-двухсловными фразами. Неясное дополняем жестикуляцией.
Галина Павловна наполнила хрустальные бокалы игривым пенистым пивом. Надо произнести мне, как хозяину, тост. Какой? По ведомству иностранных дел не служил. В дипломатии не искушён. Но раз надо, так надо.
– За дружбу наших народов, немецкого и советского! — провозгласил я. Но Густав Хан испытующе вопросительно посмотрел на меня, на товарищей. На фрау. Фрау в свою очередь с беспокойством смотрел на мужа.
Густав Хан, а за ним и фрау, поставили свои бокалы на стол. Опустили и мы свои бокалы. Густав Хан встал и в сильном волнении заговорил:
– Народ наш не воевал… Воевал фюрер, Крупп, банкиры…
– А народ?
– Решает всё фюрер…
– За немецкий народ! – провозглашаю я.
– За советский народ! – отвечает Густав Хан.
Выпили от души. Закусывали жарким с нашего солдатского стола. За исчерпанием запаса слов обменивались молчаливыми улыбками, взглядами, чоканьем бокалов. Мы твердили: гут, гут. Гости отвечали: хорошо. Хорошо…
Мне пришел на память отрывок из Шиллера, который я хорошо знал по-немецки. И я продекламировал:
«…Опасно пробужденье льва.
Губительны зубы тигра,
Но величайшим ужасом из ужасов
Является глупость человека…»
Гости наградили меня очень горячими аплодисментами.
Между тем понадобилось пополнить чайник с пивом. Настроение было прекрасным. Вдруг к нам стремительно влетает старший лейтенант Назаренко, командир автороты, хороший мой друг. Мы насторожились. В чём дело? Собираться в дорогу? Передислокация?
– Товарищ капитан, Вас ждёт машина, — отрапортовал Назаренко. — Хочу прокатить Вас как следует по случаю великого Праздника Победы.
Я пригласил с собой и фрау, попросив на это согласие Густава Хана. Он ответил мне разрешительной улыбкой, а фрау, несмотря на свой более чем 50-летний возраст, с детским восторгом захлопала в ладоши и бегом направилась в дом за накидкой.
Мы тем временем выпили с товарищем Назаренко по бокалу пива, а когда возвратилась фрау, сели в машину «Опель» и на предельной скорости понеслись по Фалькенхагену и вынеслись в поле.
Когда вернулись, фрау подарила мне свою визитную карточку и всячески выражала свой восторг.
Фрау ещё раз прослезилась, когда по окончании праздничного обеда, при прощании, мы преподнесли фрау буханку нашего душистого солдатского хлеба – хлеба мира.
… Вечером слушали салют Москвы из 310 пушек в 24 залпа. Физически мы были в Факенхагене, а все помыслы – на Красной площади, в Москве.
В помещении у нас скромная роскошь. Пол в коврах. Много расставлено художественно выполненных в фарфоре и хрустале безделушек. Стильная меблировка, приобретенная в рассрочку, – да благословит Аллах рассрочку! Она делает многое доступным.
Но больше всего здесь я люблю работать и отдыхать на солнечно-светлой веранде-комнате. Она тёплая. Две стороны остеклены. На стенах ампли с живыми цветами: настурцией, лобелией, бегонией клубневой, виолой.
На веранду вход из зала и выход в сад. На двери, ведущей в сад, три разноголосых колокольчика. Нежным перезвоном приветствуют они входящего и нежным перезвоном провожают уходящего.
Покаюсь. Грешён. Я иногда, используя своё служебное положение, услаждал слух этим перезвоном, без особой надобности посылая через дверь куда-либо Галину или Недбая…
_______________________________
[1] Лебедев Георгий Иванович (1886-1975) – журналист (с №1 от 22.04.1912 газеты «Правда» в числе постоянных сотрудников), участник Великой Отечественной войны, ушел с первых дней войны добровольцем в Народное ополчение, в конце войны майор медицинской службы. Скульптор В.И.Мухина с него создала образ рабочего в монументальной композиции «Рабочий и колхозница». Организатор ЦПКиО им.Горького, один из создателей ВСХВ и ВДНХ.
[2] Санитарное подразделение, сформированное в начале ВОВ, которое возглавлял капитан (впоследствии майор) мед.службы Г.И.Лебедев
[3] Калякина Галина Павловна (01.02.1920 -?) – лейтенант мед.службы. Награждена орденом Отечественной войны 2 степени (1985 г.), медалями «За боевые заслуги», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг».
[4] Недбай Петр Федорович (28.01.1922-2000). Родился: Украинская ССР, Сумская обл., Середино-Будский р-н, с. Пигаревка. Дата поступления на службу 01.07.1941. Место призыва: Ямпольский РВК, Украинская ССР, Сумская обл., Ямпольский р-н. Воинское звание: майор админ. сл.; ст. лейтенант медслужбы. Награды: Медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», Медаль «За боевые заслуги», Орден Отечественной войны II степени, Орден Красной Звезды. Информация предоставлена дочерью: Ольга Гончарова (Недбай)
***
Сильно сомневаюсь, что победИ тогда в той войне немецкие и вкупе с ними европейские фашисты и нацисты, они бы так же пригласили нас к праздничному столу. От нас бы остался только пепел и дым...
Мы знаем, уверены: та война не закончена. «То, что отцы не доделали, мы доделаем!»
Поэтому в будущей победе мы будем ... (допишите). Только бы мы не забыли: «... пока последний фашистский гад на земле...»
__________________________________