«Первая бомбёжка осталась в памяти ярче других: было страшно, как никогда потом в жизни. Рёв самолётов, грохот зениток, взрывы. И ещё – темнота…»,- вспоминает свою блокадную юность А.А. Кисленко.
В Ленинград Анна Александровна, тогда просто Нюрочка, приехала накануне Великой Отечественной войны. Оставить маму, бабушек, братьев и сестёр её заставило не желание окунуться в жизнь большого города, а стремление помочь семье материально.
- В Ленинграде у мамы жила двоюродная сестра, - вспоминает Кисленко. – В 1940 году она взяла меня к себе и устроила в ФЗО, где я училась швейному делу, потом - на фабрику имени Володарского.
Швейное предприятие начало действовать в 1919 году. Оно названо в честь комиссара по делам печати, пропаганды и агитации, начинавшего свою трудовую деятельность портным.
Здесь шили мужскую и женскую одежду, а в годы войны –обмундирование для военных.
22 июня 1941-го… Война. Люди верили и не верили. Кто мог, пытался уехать, эвакуировать родных подальше, в глубь страны. Анна Александровна выбраться из Ленинграда не успела. А уже в сентябре фашисты окружили город. До 11 раз в день звучал сигнал тревоги. Женщины и дети бежали в бомбоубежища, прятались. Немцы сбрасывали с самолётов зажигательные бомбы, которые приходилось тушить, засыпая песком.
После трудового рабочего дня ленинградцы шли на дежурство (тушить зажигательные бомбы, подбирать тела умерших от голода и холода, погибших от обстрелов). Дети вместе со взрослыми носили на чердаки песок, наполняли водой железные бочки, раскладывали лопаты.
Фабрика имени Володарского находилась недалеко от госпиталя, располагавшегося в Исаакиевском соборе. После работы девушки шли на подмогу медицинским сёстрам: ухаживали за ранеными, делали перевязки.
Кроме бесконечных обстрелов, блокадники с ужасом вспоминают голод. За водой ходили на Фонтанку или Неву, а когда сгорели склады с продуктами, стало совсем плохо. По карточкам выдавали 125 граммов хлеба в сутки…
- Ежедневно десятки людей гибли от голода, - продолжает Кисленко, – у тёти в один день в 6 часов утра умерла мать, а в 12 дня – муж. Она уходила искать транспорт, чтобы их увезти. А я оставалась с умершими одна. Тётя работала в госпитале, там ей дали горсть пшена – помянуть родных.
На печке-буржуйке мы жарили хлеб на олифе, варили жидкий суп из пшена. За зиму съели много столярного клея. Плитку опускали в блюдо с тёплой водой, и клей разбухал. Однажды дяде принесли кошку, чтобы её зарезать (он уже лежал больной). Пришлось это делать мне с тётей. Потом мы сварили суп.
В домах появилось много крыс, которые чувствовали беспомощность людей и с каждым днём становились всё наглее и наглее. Бывало, ты её гонишь, а она смотрит и совсем не боится. Да и мы их бояться перестали. Страх, как и другие чувства, притупился.
Всего, что было пережито за время блокады, не описать. Вспоминаю, и до сих пор сердце обливается кровью.
Учёт в блокаду был строгий. Цифры стучат в висках, тисками сжимают сердце. Миллион двести тысяч. Какой ещё город потерял столько жителей за неполные три года?
250 граммов хлеба в сутки рабочему по карточке и 125 – служащему. Введённые в ноябре нормы стали приговором для города. Он вымирал. Тысячами. Десятками тысяч. И не было сил хоронить покойников. Чёрные трупы на белом снегу – таким запомнила А.А. Кисленко зиму сорок второго.
Гробы делать было некому. Хоронили в общих могилах на Пискарёвском, Серафимовском кладбищах, сжигали в печи кирпичного завода…
- В кольце блокады оказалось четыреста тысяч детей. Первыми умирали мальчики четырнадцати-пятнадцати лет, - рассказывает Анна Александровна. - В конце ноября ничего необычного не было в том, чтобы увидеть лежащего на улице мертвеца.
Трупы выносили из домов, сбрасывали из окон нижних этажей, складывали в нежилых помещениях.
Люди помогали своим и чужим, как могли. Весной, едва передвигая ноги, коммунальщики убирали с улиц грязь и мёртвые тела, чтобы не случилось эпидемии, вручную копали общие могилы.
Некоторые, не имея сил выбраться, там же, на дне траншеи, умирали.
И всё-таки город жил! Назло врагам, вопреки всему, наперекор судьбе. Вот пример. Инвалид, потомственный циркач Иван Иванович Наркевич давал представления для детей из детских домов. Малыши из взятого в клещи Ленинграда никогда не видели животных. Кошек, собак, голубей съели ещё в сорок первом. И вдруг среди этой пустоты весной 1942-го возник невероятно худой мужчина в компании двух тощих собачек. Увидев,какие фокусы вытворяют невиданныезверьки, дети забывали об умерших родителях, разрушенных домах. Иногда спрашивали: «А собачки хотят кушать?» Иван Иванович отшучивался. Им ни к чему было знать, что свой крохотный паёк он честно делил с животными поровну.
А.А. Кисленко удалось покинуть город только после прорыва блокады в 1943 году. К тому времени родных эвакуировали из родного Ярославля подальше, «в глушь, в деревню». Двадцатилетняя девушка была настолько истощена, что её принимали за старуху, в очереди называли бабушкой. Даже мама не сразу признала в худой незнакомке свою Нюру. Почти двадцать тысяч жителей города на Неве награждены медалью «За оборону Ленинграда». Среди них и Анна Александровна Кисленко. Её фамилия внесена в «Книгу воинской славы Поназыревского района».
Для оформления материла использованы фотографии из сети Интернет.