Мама приехала "на пару дней". Привезла с собой три банки варенья, сковородку, потому что «у вас всё пригорает», и настроение будто ей должны.
— Я не собираюсь мешаться, я просто помогу, — сказала она в первый вечер, застилая диван в зале.
— Мам, мы с Ваней и так всё справляемся.
— Ты так говоришь, как будто я вам мешаю.
— Я так говорю, потому что ты пришла с ключами, не спросив.
Она вздохнула. Тяжело. Многозначительно. Как будто ей тридцать лет вытирают ноги.
Я знала этот вздох. Он означал, что я опять жестокая дочь. Опять неблагодарная. Опять не понимаю, как она старается.
На третий день мама перемыла всю посуду, хотя я только что закончила это делать. Потом переставила специи в шкафу.
— Так логичнее, — объяснила она. — А то я вчера чуть не всыпала тебе корицу вместо соли.
— Может, просто оставить как было? Я привыкла.
— Привыкла жить в бардаке?
Я сжала зубы. Ушла в комнату.
Ваня лежал на кровати с ноутбуком.
— Скажи ей что-нибудь, — прошептала я.
— Она же мать. Ну чего ты, пусть побудет. Ей скучно одной.
«А мне не скучно, нет? Мне не тесно в этом доме, где даже дышать нельзя без комментариев?» — подумала я. Но ничего не сказала. Потому что Ваня у нас умеет быть хорошим. Вечно хорошим. Для всех.
Через неделю она уже варила борщ на три дня вперёд и делала "генеральную", включая наши прикроватные тумбочки.
— Мам, ну зачем ты там трогала? — в голосе дрожало раздражение.
— А что такого? Я просто протёрла. И нашла, кстати, твой старый браслет. Думала, ты его потеряла.
— Я специально его туда положила! Это мои вещи.
— Ты всё воспринимаешь в штыки. Я же добра хотела.
— Может, хватит уже хотеть добра через насилие?
Она замерла.
— Насилие? — переспросила. — То есть теперь я тиран?
Ваня вышел из ванной, обмотанный полотенцем, как-то не кстати.
— Девочки, ну вы чего. Всё нормально. Мам, давай ты немного отдохнёшь.
— Да, конечно, я мешаю. Всё, я поняла.
И ушла в зал, театрально захлопнув дверь.
Я посмотрела на Ваню. Он пожал плечами.
— Ну ты тоже, может, помягче? Она старается.
На пятнадцатый день мама осталась с нами «пока не отремонтируют трубу у неё в ванной». Потом заболела спина. Потом сломался чайник. Всё время что-то.
Ваня уже заговаривал с ней о погоде, как с начальницей, которую боишься разозлить. А я просто молчала. И чувствовала, как у меня внутри — зуд, жар, щепка, заноза, которую не вынуть.
Пик случился в пятницу вечером. Я пришла с работы. Уставшая. С сумкой продуктов, с разбитым каблуком, с мокрыми ногами.
А мама жарила котлеты. И в пол-оборота сказала:
— Я переубрала твои документы. Там был бардак. Я сложила всё в стопочку.
— Ты рылась в моих документах?
— Не рылась. Наводила порядок. Ты мне даже спасибо не скажешь?
Я бросила сумку на пол.
— Хватит. Просто хватит. Уходи.
— Что?!
— Я больше не могу. Это мой дом. Моя жизнь. Я не просила твоих порядков.
— Я твоя мать!
— А я — взрослая женщина! И я хочу жить так, как мне удобно, а не как тебе удобно жить за мой счёт, в моём пространстве, с моим мужем, как будто ты хозяйка!
Мама смотрела на меня, как будто я её ударила.
Ваня стоял в дверях кухни, бледный, как стена.
— Ну и... ясно, — сказала она. — Дожила. Спасибо, что всё честно. Только не забудь, кто тебе в детстве нос вытирал.
— Помню, — сказала я. — И потому никогда не попрошу тебя это делать снова.
Она ушла через два часа. Собрала вещи. Ушла молча.
На следующее утро прислала СМС: «Надеюсь, ты счастлива. Я больше к вам не навязываюсь».
А я сидела в тишине. И впервые за две недели слышала только капающую из крана воду. И себя.
Ваня обнял меня.
— Жестко получилось.
— По-другому она не услышала бы.
— Думаешь, она поймёт?
— Не знаю. Но я точно поняла.
Через неделю мама прислала посылку: те самые банки варенья. Без записки. Без звонка.
Я поставила их в шкаф. Не выбросила. Но и не открыла.
Пока что.