Бабушка Лида была моим солнцем, моим тихим причалом в этом суровом мире. Я выросла под стук ее спиц и аромат яблочного пирога. Ее маленькая двушка в старом доме у парка была не просто стенами – это была крепость моего детства, полная света, тепла и бесхитростной любви. Когда бабушки не стало, мир для меня почернел. Я осталась одна разбирать ее вещи, перебирать фотографии и воспоминания, тонуть в горе.
Я и представить не могла, что горе мое будет недолгим, но сменится оно не утешением, а грязной, липкой злостью. На девятый день, едва успели вернуться с поминок, на пороге бабушкиной квартиры нарисовалась Света – моя двоюродная сестра. Мы с ней виделись раз в пять лет на каких-нибудь семейных торжествах и никогда особо не общались. Она была дочкой маминой сестры, тети Веры, женщины резкой и всегда чем-то недовольной. Света пошла в мать – такая же угловатая, с вечно поджатыми губами и колючим взглядом.
«Ну что, Анька, соболезную, конечно», — процедила она, проходя в квартиру без приглашения и хозяйским жестом бросая сумку на пуфик в прихожей. — «Вещи будешь разбирать? Давай помогу, все равно мне тут скоро ремонт начинать».
Я застыла, не веря своим ушам. «Что значит – ремонт начинать?»
Света усмехнулась, явно наслаждаясь моим замешательством. «То и значит. Баба Лида мне квартиру оставила. Отписала, так сказать. Так что можешь свои пожитки забирать потихоньку, мне тут чужого не надо, но и затягивать не стоит».
В ушах зазвенело. «Как… отписала? Бабушка мне всегда говорила, что квартира мне достанется. Она… она не могла».
«Мало ли кто что говорил», — отмахнулась Света. — «Говорить – не мешки ворочать. А у меня документ есть. Завещание. Нотариально заверенное. Так что извини, сестренка, поезд ушел». Она с победным видом похлопала по своей сумке.
Меня охватила волна возмущения, смешанного с отчаянием. Бабушка Лида была человеком слова. Она была простой, но не наивной. Да, последние пару лет она сдала, память стала подводить, но чтобы вот так переписать квартиру на почти незнакомую внучку, забыв обо мне, которая ухаживала за ней, привозила продукты, сидела у ее кровати в больнице? Невозможно.
«Покажи», — потребовала я.
Света немного помедлила, будто взвешивая, стоит ли, но потом с торжеством извлекла из сумки сложенный вчетверо лист бумаги. Это действительно было завещание, составленное полгода назад, с подписью бабушки (хотя и какой-то нетвердой, дрожащей) и печатью нотариуса. Все выглядело подлинным. Согласно документу, все ее имущество, включая квартиру, переходило Светлане.
«Видела? — Света выхватила бумагу у меня из рук. — Так что давай, освобождай помещение. Можешь недельку взять на сборы».
Меня душили слезы. Неужели бабушка могла так поступить? Или… или Света с тетей Верой воспользовались ее состоянием? Память услужливо подбросила воспоминание: как раз около полугода назад тетя Вера зачастила к бабушке. Якобы помочь, проведать. Бабушка тогда жаловалась, что Вера какая-то назойливая стала, все с какими-то бумажками пристает, просит подписать «для налоговой», «для пенсии». Я тогда отмахнулась – мало ли, может, и правда помочь хочет. А теперь…
«Я отсюда не уйду», — твердо сказала я, чувствуя, как внутри зарождается холодная решимость. — «Это квартира моей бабушки. И моей семьи. А ты здесь чужая».
«Ах так?! — взвилась Света. — Ты что, против закона попрешь? Против нотариуса? Я полицию вызову!»
«Вызывай», — пожала плечами я. — «Но пока я не буду уверена, что это действительно воля моей бабушки, а не мошенничество с твоей стороны, я никуда не двинусь».
Света побагровела, начала кричать что-то про наглость и неблагодарность, но я ее уже почти не слышала. Я подошла к старому бабушкиному секретеру, где она хранила все важные бумаги в резной деревянной шкатулке. Света наблюдала за мной с презрительной усмешкой.
«И что ты там найти собралась? Любовные письма дедушки? Или рецепт пирога?» — ядовито спросила она.
Я молча открыла шкатулку. Там лежали старые свидетельства, какие-то квитанции, фотографии… И среди них – тонкая папка синего цвета. Я открыла ее. Внутри был договор. Договор дарения. Составленный три года назад. У того же самого нотариуса, чья печать стояла на Светином «завещании». Согласно этому договору, бабушка Лида дарила свою квартиру мне, своей внучке Анне. Договор был зарегистрирован в Росреестре, о чем имелась соответствующая отметка.
Я медленно повернулась к Свете, держа папку в руках. Усмешка сползла с ее лица, сменившись недоумением, а затем – плохо скрытым страхом.
«Что… что это?» — прошептала она.
«Это? — я спокойно раскрыла папку. — Это договор дарения. Бабушка подарила мне эту квартиру три года назад. Официально, с регистрацией. Так что твое завещание, даже если оно подлинное, не имеет никакой силы в отношении квартиры, потому что на момент его составления бабушка уже не была ее собственницей. Она принадлежала мне».
Я смотрела прямо в глаза Свете, и в них плескалась паника. Она поняла, что ее план провалился. Поняла, что ее махинация (а я теперь была уверена, что это была именно махинация с использованием больной старушки) оказалась бесполезной.
«Так что, сестренка», — продолжила я, повторяя ее слова с холодной иронией, — «поезд ушел. Твой поезд. Забирай свои вещички и уходи. И передай маме, что если она еще раз появится на пороге моей квартиры с какими-нибудь бумажками, я пойду не в полицию, а в прокуратуру. Кажется, это называется мошенничество в отношении пожилого человека?»
Света молча, с искаженным от злости лицом, схватила свою сумку и вылетела из квартиры, громко хлопнув дверью.
Я осталась одна. Слезы снова подступили к глазам, но теперь это были слезы облегчения и благодарности. Спасибо, бабуля. Ты все предусмотрела. Ты защитила меня даже после своего ухода. Я прижала к себе синюю папку – не просто документ, а символ бабушкиной любви и мудрости. Ремонт здесь, конечно, понадобится. Но начну его я. В своей квартире.