Владимир Дубровский: 1954 г.р., член Союза журналистов РФ, член Союза фотохудожников РФ, этнограф, путешественник, преподаватель фотоискусства, автор пяти фотоальбомов и двадцати персональных выставок, лауреат международных и всероссийских фотоконкурсов и фотобиеннале. Публиковался в местной, центральной и зарубежной прессе. Живет и работает в Новосибирске.
В новосибирском художественном музее на открытии ретро-выставки Владимира Дубровского «Фотография времени» было не протолкнуться, как в вечернем автобусе 54-го маршрута. Линду, встречавшую гостей у входа, было не разглядеть из-за вороха букетов. Дубровский, отощавший после операции на позвоночнике, в строгом черном костюме и ботфортах, был зажат в кольцо. Его называли выдающимся и великим. Сетовали, что зал слишком мал для вернисажа такого уровня. Но если бы музей и предоставил Дубровскому целый этаж, его творчество туда всё равно бы не вместилось. Так бывает, когда всю жизнь занимаешься любимым делом, поднимая его до уровня авторского брэнда.
За свою долгую фотоэпопею Дубровский объездил всю Среднюю Азию, пол-Европы, Сибирь, Алтай, Север, Урал. Его объектив, как правило, обходит достижения цивилизации и останавливается в сердцевине дальних песков, степей, лугов, болот, где время замерло, чтобы оставить печать первозданности. А город предлагает фотографии времени, которое обгоняет самое себя.
«Для меня важно понять взаимодействие человека и общества, человека и окружающей среды, человека и Бога», – выразил Дубровский свое творческое кредо в аннотации к «Фотографии времени». Герои его фотоочерков – простые люди с обветренными лицами, загрубевшими руками, неотесанными чувствами. Они живут там, где родились, и занимаются тем, что предки передали им по наследству. Глядя со стен из туманного далека, они молчат о том, как велик мир и как трудно отыскать в нем уютненькую нишу. Как сурова земля и как важно понимать законы, пригвождающие тебя к ней. Как трудно быть не тем, кто ты есть, но еще труднее быть тем, кто ты есть.
«ОБИтатели» – один из многих фотоочерков о жизни у реки. Экспедиция из Ханты-Мансийска вниз по течению Оби проводилась с целью осмысления культурной идентичности коренных жителей и создание фотопортрета их общности. Лучше всего удавались кадры на на закате и на рассвете, когда художник вступал в сговор с режимным светом. Укладку снастей в баркас и возвращение рыбаков с уловом фотограф подсветил мягким, волшебным, просачивающимся отовсюду сиянием, и рыбные тушки превратились в россыпи серебра. Дубровский совершенно не приукрашивает рутинный быт обитателей. Он просто высвечивает в темной массе руды крупицы золота, незаметные или привычные для тех, кто видит это каждый день. В душе человека он тоже ищет такие крупицы, даже если это человек отвергнутый, темный – или обладающий легкой степенью олигофрении сын потомственного алкоголика Олег – внешне похожий на Виктора Цоя, но по натуре крутой механик и ловкий рыбак.
Дубровский подарил ему заграничную бейсболку, и парень перестал дичиться. Наоборот, пристрастился позировать, и с этим надо было что-то делать. Дубровский не пожалел для него черно-белую пленку, а в придачу использовал сложный прием – съемку вслепую, когда не смотришь в видоискатель, ничего не делаешь, починяешь примус. Фотограф налегал на интуицию и выстраивал композицию кадра мысленно, а персонаж оставался самим собой. Он то припадал к бочке с дождевой водой, то уходил в себя, застывая взглядом где-то между небом и землей, то азартно налегал на весла, не выпуская изо рта погасшую сигарету и чувствуя себя хозяином вселенной.
Единственная спортивная и статусная серия на этой выставке – «Человек, творящий мир», вернувшаяся сюда почти через тридцать лет. Потому и дорог автору этот небольшой зал, что в 1998-м году в нем прошла его первая в Новосибирске персоналка. Дубровский здесь был пока никто, да и музей не привечал местных фотографов, а этот варяг набрался наглости для художественной заявки. Тогдашний директор недвусмысленно дал ему это понять с неопределенным обещанием позвонить. Позвонил через два часа. Еще бы. Александр Карелин, мировая величина, стихия борьбы и побед, предсказуемый аншлаг на вернисаже и открытие нового фоторепортера. Директор не подозревал, что не только герой фотоочерка, но и фоторепортер уже снискал мировую известность.
Карелин, этот человек-машина, по определению Дубровского, своим фирменным приемом втыкания противника головой в ковер наводит ужас на борцов разных весовых категорий. На фотографиях они показаны пигмеями рядом с великаном, лицо которого во время схватки покрывается какой-то безжизненной, словно из воска, маской, но дико вздуты мышцы, напряжены вены, увеличены капилляры, всё тело превращается в сгусток пульсирующей мощи. После тренировки взгляд безмерно уставшего, но не сломленного мудреца направлен не в мир, а куда-то поверх него.
Сан Саныч получил травму, под угрозой стояло его участие в олимпиаде в Атланте, на тренировках он боролся с самим собой, с чудовищной болью. Каким-то чудом позволил незнакомому фотографу находиться рядом, и вот уж тридцать лет длятся их рукопожатия. Так Дубровский обретает друзей и партнеров – через свою харизму, через искренний интерес к личности, через стремление понять иной склад мышления, почувствовать иную ментальность и передать это с помощью фотокамеры.
Все уж и забыли, что Дубровский в 1994-м переехал из Ташкента, думают, коренной сибиряк. А он с пятилетнего возраста жил в Узбекистане, куда, по месту службы, был направлен его отец, его нежно любимый батя. На заре туманной юности Дубровский тоже намеревался освоить профессию военного – а чем он еще мог увлечься мальчишка в пограничном городке Термез, где если что и было занятное, так это выбеленные жгучим солнцем руины древних крепостей.
Он сунулся было в Краснодарское военное училище, но был забракован по здоровью и устроился слесарем-сантехником. На следующий год поехал поступать в Ташкентское общевойсковое училище, и судьба уже не щелкала по носу, а дала под дых, в прямом смысле этого слова. Абитуриент, нарезая на мотороллере круги вокруг облюбованного им учебного заведения, врезался в велосипедиста. Отделаться легким испугом не удалось, травма оказалась несовместима с карьерой военного. С тех пор он ни разу не садился за руль. Хотя это была сравнительно гуманная расправа по сравнению с тем, если бы он, при ином повороте событий, был отправлен в Афган отбывать воинскую повинность.
Судьба не раз будет вести его к настоящему. Но почему-то не прямой дорогой, а в обход, устраивая нешуточные квесты, подсовывая обманки, испытывая на терпение и стойкость. И в работе, и в личной жизни так всегда. Только Линда знает, как зудит комок нервов, забронированный суровой внешностью, твердой поступью, ореолом успешности и признания. Обозревая с семидесятилетней высоты произошедшее, он видит, как, земную жизнь пройдя до середины, оказался в точке слома. Его жизнь разделилась на две части: Узбекистан и Сибирь. Или, если отбросить условности, до Линды и вместе с Линдой.
До Линды он зарабатывал себе имя далеко-далеко от нее. Фотограф из него выковался только после Ташкентского политеха (окончил с красным дипломом) и работы инженером на авиационном заводе Призвание затаилось, чтобы однажды вырваться на просторы и сбить с ног конкурентов. Началось с того, что батя, будучи начальником автошколы в Джизаке, попросил сделать репортаж с мотогонок. Вот где открылся настоящий драйв! С пачкой фотографий Дубровский обошел все редакции многоэтажного издательского дома (в каждом кабинете оставил снимки, напечатанные в единственном экземпляре, нигде не повторился) – вдруг где-нибудь да проканает. Его напечатали все СМИ. Это и было толчком для профессионального становления.
Первая фотографическая запись в трудовой книжке появилась в 27 лет: лаборант фотолаборатории в информационном агентстве «ТАСС-Узбекистан». Далеко не каждый фотограф, заправляющий пленку в бачок, владел техническими тонкостями печати, так же как сегодня далеко не каждый, кто жмет на кнопку, – фотограф. Но не каждый фотограф умел снимать, как собкор и спецкор местных и центральных СМИ Дубровский. «Это была совершенно охрененная жизнь!» – констатировал несостоявшийся офицер. Однако в фоторепортажах, согласно требованиям пресловутого метода социалистического реализма, фигурировали рабочие в белоснежных рубашках. Что такое настоящая фотожурналистика, стало ясно, когда с неба свалилась гласность и вместе с ней заморские вестники, например выставка победителей международного фотоконкурса World Press Photо в московском Манеже. Дубровский, готовый к перезагрузке сознания, ринулся к новым темам.
Вообще-то и раньше, то есть всегда, его тянуло в сторону от официальных маршрутов. И вдруг информация хлынула из распахнувшихся источников и захлестнула воображение. Но даже в перестройку самое страшное замалчивалось и скрывалось. Знает ли он что-то о гибели Аральского моря, спросили его во время командировки в Нукусе, не смог бы он сгонять туда и сделать несколько кадров. Дубровский тут же стал собираться в Муйнак, что за 400 километров от точки отправления. Но легко сказать «сгонять». Самолеты туда не летали, автобусы не ездили, «выхожу на все уровни, и везде мне отказывают», – недоумевал он в начале аральской эпопеи. Таксисты тоже отказывали, будто бы речь шла об отправке на другую планету. Это и оказалось другой планетой, а он – сталкером, обходящем Зону, засекреченную правительством Узбекистана.
Море не выдержало преступного вторжения человека в природу и ушло, оставив за собой голый грунт. На вечном приколе в безжизненной пустыне ржавеет рыболовецкий флот – сейнер и 15 баркасов, по количеству процветающих союзных республик. Огромный, величественный, респектабельный дом отдыха не работал ни дня и уже начал осыпаться. Голодные коровы жуют целлофан. Собаки воют и дохнут. Люди болеют и умирают. Дети рождаются вопреки здравому смыслу, сразу попадают в ад, а потом тоже умирают. Видеть такое вблизи было и страшно, и стыдно. Но воистину фантастический пейзаж открывался с вертолета МИ-8, когда к проекту присоединились зарубежные коллеги.
Театр абсурда, сюрреализм повседневности, атмосферу вымирания, бессмысленный аральский мор, обреченность краткого земного маршрута передал он с помощью своей оптики. Экологическая трагедия Аральского мора – самый острый социальный цикл Владимира Дубровского, самый трудный в плане осуществления, самый психологически тяжелый, самый уникальный с точки зрения фотоискусства. Автор получил за него первую премию в международном фотоконкурсе газеты «Правда», попал в «Огонек», «Известия», зарубежные СМИ, получил репутацию первого фотожурналиста Узбекистана и мэтра, для которого не существует запретных тем.
Ташкент, раздираемый национальной розней, тоже становился камнем преткновения. Дубровский практически не жил дома. Самой длительной отлучки потребовало «Путешествие по России с казаками»: Дон, Кубань, Урал, тропа Ермака, Камчатка. Каждый раз, возвращаясь с очередного этапа, он замечал перемены к худшему. Жене и детям оставаться здесь стало опасно. Бросив трехкомнатную квартиру почти без перспективы продать ее, семья поспешно эмигрировала в Новосибирск.
Все думают: пришел, увидел, победил, ан нет. Победил он чуть позже. Там будут и начальственные кабинеты, и статусные клиенты, и руководство пресс-службой в ИД «Сатрен», и директорство в «Студии визуальных решений», и, как говорится в народе, респект и уважуха. Будет и главный проект всей жизни, воплощение профессии, как он ее понимает, – имиджевый альбом «Новосибирская область», выполненный по заказу областного правительства и получивший соответствующее финансирование. Объем 300 страниц, тираж пять тысяч экземпляров, вес как у гантели, обложка из коричневой кожи. Но внутри – никакого гламура и ноль официоза. Для Новосибирска 2004-го года было нонсенсом показать в статусном издании глубинку без грима.
Концепция проекта «Корешки», которую предложил и отстоял Дубровский, сначала вызвала административную оторопь. Но звезды небесные решили встать как надо. И они с коллегой Александром Кузнецовым, отправившись в путь дымной зимой, проехали всю Новосибирскую область, все 30 ее районов – заводы, фабрики, колхозы, коровники, избы… В усть-Тарке их привели в дом к самому старому жителю области. 103-летний ветеран великой отечественной надел свой видавший виды выходной пиджак с орденами, и получился единственный за всю поездку парадный портрет.
Камера отъезжает, удаляется, поднимается вверх, теряет из виду лица провожающих, парит над землею, и объективу фотографа открываются из окна вертолета Барабинская степь, солончаковые луга, блюдца болотцев, ленты рек и речушек, всё то, что оправдает стилистику «Корешков» и компенсирует чиновничий шок от бушлатов и калош.
А сначала… Ни денег, ни жилья, ни погоды в доме, ноль предпринимательских навыков, вместо них постоянный стресс, головные боли, анастезирующий алкоголь. Шутка ли, весил 73 кг при росте 182 см.
Линду он встретил в журнале «Горожанка». Линда работала инспектором по кадрам в РИА «Сатрен». И опять пришлось идти к своему предназначению в обход. В период массового отъезда русских немцев на историческую Родину большая семья Линды тоже получила вызов. В Новосибирске у нее оставался один самый дорогой на свете человек, а в Германию уезжали родители, сестры и дети. Линда не могла остаться, не имела права.
Он срывался с места и летел к ней. А дома писал письма, одно за другим, рвал и писал опять, хватался за телефонный аппарат, и длился бесконечный сюжет песни Высоцкого «07». Наконец, он вытребовал длительную командировку в Кёльн. А она приняла решение вернуться к нему. Чуть было не разминулись в аэропорту.
Дубровский обвенчался с Линдой на переломе тысячелетий. Несколько дней в «Студии визуальных решений» не переводились гости, которых не вместила бы их с Линдой комнатка в общаге. Друзья и коллеги с тревогой, любопытством и восхищением следили за этим крышесносным романом, а теперь и радовались, и завидовали, и поверить не могли. Через четверть века Линда скажет: «Любовь – это тяжелое испытание, которое мы проходим до сих пор». Она ему не только жена. Она ему Муза. Она ему друг, спутник, редактор, секретарь, архивариус, медсестра, сиделка. Хранительница очага, само собой.
Очаг, расположенный на улице Ельцовской, окутан уютом. Над компьютерным столом висит портрет бати. Сбоку из окна падает свет, рассеиваемый фикусом мелколистым. Напротив громоздится книжный шкаф, в котором Линда инспектирует полки с книгами и альбомами. Дубровский занят систематизацией цифрового фотоархива. Из отобранных снимков он создает фотоотражение прозы любимого писателя, новый образ получается в результате совмещения фотографического изображения и литературного слова.
Зачатки замысла «Погружение в мир Платонова» возникли еще в другой жизни, о чем Дубровский вспоминает в предисловии к виртуальной галерее: «На чудодейственную способность прозы Андрея Платонова — формировать в сознании визуальные образы, картины, описанные в текстах, — я обратил внимание, читая в первый раз повесть "Джан". Возможно, это случилось потому, что я не раз путешествовал в местах, описанных Платоновым, снимая экологическую трагедию Аральского моря… Идея транслировать использованный с повестью "Джан " технологический метод на все творческое наследие Платонова прожигала мозг и не давала покоя».
И вот они собираются вместе, в единое целое, в коллективный портрет кайнозойской эры, эти незнакомые друг с другом, разбросанные по разным точкам света типажи. К свету пробивается главное – способность маленького человека преодолевать обстоятельства и вставать над ними. Это очень редкое качество, но тем оно и ценно, особенно если преобразовано в художественный образ.
Работы из нового цикла Дубровский называет сэндвичами. Сейчас таких сэндвичей ровно столько, сколько лет они прожили с Линдой – 25. Автор планирует увеличить количество до ста. Кстати, отец Линды увлекался фотографией. Дубровский любит, когда Линда берет фотокамеру, и бережно выкладывает ее снимки в интернет. Если Линду спросить, почему она не занимается фотографией серьезно, она ответит, что один великий уже есть, и если находиться рядом с ним, то только в его тени. Только так, не иначе.
Яна Колесинская
Апрель 2025 г.