Лора штопала небо. Иглой из кости кинопроектора сшивала трещины в куполе Ларкспира, сквозь которые сочились чужие воспоминания. Город платил ей кадрами: за каждый шов — секунду чужой жизни. В её кармане звякали моменты — серебристые катушки с надписями «Первый поцелуй Дэниела», «Смерть кошки миссис Грин».
Сегодня в разломе застрял обрывок плёнки с её собственным лицом. 12 лет, аллея за кинотеатром «Вечный экран». Мать кричит: «Не возвращайся!» — и растворяется в дыму поезда, который в реальности никогда не ходил через Ларкспир.
— Нарушение канона, — цокнула языком тень с паспортом редактора. Существо в плаще из титров тыкало костяным штампом в воздух: «СЦЕНА 809: ЛОЖНАЯ ПАМЯТЬ. УДАЛИТЬ».
Лора проглотила катушку. Вкус меди и клубники — её детство вспыхнуло проектором в горле. На стене аварийного выхода возникла мать — живая, с ожогами на руках от старой кинолампы.
— Ты же знаешь правило, — Сириус возник из киноплёнки, обвившей фонарный столб. Его галстук сегодня был из кода — зелёные символы дождя. — Город не терпит личных историй. Только коллективные кошмары.
Она достала ножницы. Лезвия, выкованные из тишины между кадрами, разрезали воздух на полосы: альтернативная версия — мать шьёт ей платье из афиш; официальная версия — мать-призрак в эпизоде 47 «Хроник распада».
— Выбери красиво, — Сириус поймал отрезанный кусок её боли, превратив в билет. — Или умри скучно.
Лора прыгнула в экран аварийного выхода. Коридор зеркал вёл в сердце города — зал, где висели гигантские катушки с основными сюжетами: «Развод», «Предательство», «Несбывшаяся мечта». На полу валялись обрезки — смешные гримасы, забытые обещания, стоны без контекста.
Она вшила свой кадр в сюжет «Сиротство». Город взвыл. Здания сложились в киноленту, зацикленную на аллее 12-летней Лоры. Матери теперь было две: одна уходила в дым, другая махала из окна несуществующего поезда.
— Инсталляция гениальна, — Сириус вырос из экрана пожарной сигнализации, жуя светящиеся субтитры. — Но ты забыла: двойные реальности требуют двойной платы.
Лора посмотрела на руки. Пальцы начинали растворяться в пикселях. В кармане зазвенели последние катушки — «Смех отца», «Пароль от старого почтового ящика».
— Прими дар, — Сириус протянул контракт: «Швея реальностей. Пожизненный контракт. Оплата — память».
Лора разорвала бумагу. Клочья превратились в мотыльков, выгрызающих её имя из афиш на стенах.
— Глупо, — Сириус поправил галстук. — Теперь ты станешь... фоном.
Но когда Лора рассыпалась в статику, город затрясся. В каждом разломе замигали её альтернативные версии: Лора-механик чинит поезд матери; Лора-призрак душит Сириуса киноплёнкой; Лора-ребёнок, который просто идёт домой.
А на главном экране «Вечного кино» в тот вечер вместо трагедии показывали абстракцию: миллионы нитей, сплетающихся в слово «Почему?».