Анна Петровна вернулась с дачи во вторник вечером — уставшая, но довольная, как старая лиса, сбежавшая из охотничьего клуба. Провела там пять дней — одна, с кроссвордами, огурцами и новым мужиком… на соседнем участке. Сосед, правда, оказался женат и с одышкой, но зато с лопатой в руках — не часто в наши годы увидишь такое чудо.
— Ну и ладно, пусть дышит, зато не просит ничего в ответ, — подумала она, поднимаясь в лифте и чувствуя, как пакеты врезаются в пальцы.
Открыв дверь квартиры, она сразу поняла — что-то не так. Не потому что в прихожей не было привычного запаха её одеколона «Красная Москва» — а потому что в коридоре стояли чемоданы. Три штуки. Один розовый с блёстками. Это уже зловещее.
На кухне сидели Ольга и Алексей. Сидели, как на родительском собрании, где собираются сказать, что ты двоечник и безнадежен. На столе стоял торт — магазинный, с облезлой клубникой. Как будто кто-то пытался подкупить её за сахарный диабет.
— Ну вы хотя бы чай поставили? Или просто решили сообщить новость и свалить? — бросила Анна Петровна, ставя пакеты на пол.
— Мама, ты не подумай ничего такого… — начала Ольга, глядя в потолок, как будто там скрывались подсказки.
— Я уже думаю, доченька. И ничего хорошего, поверь. Три чемодана и торт — это либо переезд, либо шантаж.
Алексей встал. С важностью пингвина на выпускном в детском саду. Подошёл, сделал пафосную паузу, и выдал:
— Анна Петровна, мы подумали… Вам тяжело одной на даче. Вам и туда ездить сложно, и ухаживать... А у нас как раз планы на расширение...
— А, у вас «расширение». А у меня, значит, «сокращение», да? — голос её стал ледяным, как холодильник при -18.
— Мама, ну ты же понимаешь, это в твоих же интересах... — Ольга закатила глаза, достала какие-то бумаги из папки, как будто только что прошла курс мошенничества на "Скиллбоксе".
Анна Петровна медленно села. Взяла бумаги. Там была доверенность. Уже заполненная. Только подписи не хватало.
— Вы хотите, чтобы я подписала вот это, и чтобы моя дача ушла вам?
— Ну не «ушла» же, мама! Просто... перешла. Нам с Лёшей. Мы бы обустроили всё... Там дети могли бы отдыхать летом, ты же хочешь внуков?
— А я думала, ты хочешь мать. А оказалось — хочешь мою землю.
Ольга прикусила губу, Алексей полез в карман, достал ключи.
— Вот, если что, мы уже поменяли замок на даче. Ну чтоб безопаснее было...
Вот это был финт. Не как у Зидана, а как у гадюки в короне.
Анна Петровна встала, лицо побелело, как простыня в частной клинике.
— Вы уже поменяли замок, не сказав мне? На моей даче?!
— Ну ты же всё равно одна не справляешься... — попыталась смягчить удар Ольга, но это был уже не удар — это было прямое попадание в гордость.
Анна Петровна вытащила ключи из кармана куртки, посмотрела на них, будто они предали её лично, и тихо положила на стол.
— Вы всё продумали, да? Я вам мешаю. И не просто как старая тётка с варикозом, а как собственник. Вы хотите снести меня с карты как гугл-метку.
— Мама, не начинай, всё проще...
— Ты вот что, Оленька. Ты родилась в этой квартире. Твоя коляска стояла на той самой даче, где ты сейчас строишь себе рай. А знаешь, где я тогда жила? В вонючей общаге с тараканами и дырками в полу! И строила это всё — не для вас. А потому что хотела иметь угол. Мой угол. И если ты хочешь его отобрать — значит, ты уже не моя дочь. А просто удобный незнакомец в семейных тапочках.
Она встала, подошла к раковине, налила себе воды. Руки дрожали, как будто в ней теперь текло не давление, а кипяток.
— Хорошо. Я подпишу. — сказала она вдруг.
Ольга чуть не уронила бокал.
— Правда?!
— Да. Только при нотариусе. И ещё — при моём адвокате. И при вашей совести. Хотя с последним, подозреваю, будут проблемы.
Алексей кашлянул. Улыбка слетела с лица.
— Ну это же просто формальность...
— Формальность — это когда ты перешёл дорогу на красный. А когда ты отбираешь у матери последнюю опору — это уже мошенничество. Только вежливое, с родственным приветом.
Она вышла из кухни, хлопнув дверью. На душе было противно. Как после селёдки в тортеллини. И больно — как от потерянной надежды.
Вечером она позвонила Нине Сергеевне. Та не удивилась. Только сказала:
— А ты, дура старая, чего ждала? Что они тебе медаль дадут за выслугу лет?
— Нет, — ответила Анна Петровна, вытирая слёзы, — я ждала, что они просто будут людьми.
***
Утром, на следующий день, Анна Петровна проснулась от глухого стука. В квартире было холодно, хотя батареи шипели, как Ольга, когда у неё с мужем секс раз в месяц. Стук повторился. Не в дверь — в душу. Это было понимание: Меня хотят выжить. Из моей жизни. Моего дома. Моей памяти.
Телефон, как назло, сел. Или, может, решил, что он не при делах — как Ольга. Анна Петровна медленно встала, как будто каждый сустав шептал ей: Они решили, что ты слабая. Ты ведь правда такая, да?
Она накинула халат, тот самый — с пятном от борща, который теперь выглядел как пятно крови. Подошла к зеркалу. Смотрела на себя. Женщина, у которой забирают всё. Надо защищаться. Даже если последняя сцена — с табуреткой у нотариуса.
Позвонила Нине Сергеевне — той самой подруге, которая может одновременно давать советы и жевать сушки.
— Нинка, собирайся. Мне нужен свидетель и живая мораль. А ещё по дороге купим перец в баллончике.
— Ты кого собралась душить, Аннушка? Родню свою, аль что?
— Нет. Я просто хочу, чтобы они почувствовали, что я ещё не труп с пенсией, которую можно списать под шумок.
В нотариальную контору они вошли, как Бонни и Клайд. Только вместо пистолета — папка с документами, а вместо ограбления — акт сопротивления.
Ольга уже сидела, листала телефон, как будто ожидала доставку пиццы, а не расправу над матерью.
Алексей поправлял галстук. Видимо, хотел выглядеть как человек, у которого всё под контролем. У него всё получилось, кроме взгляда. Глаза у него бегали, как крысы перед дождём.
— Анна Петровна, — начал нотариус, — вот доверенность, давайте начнём…
— Нет, не начнём, — перебила она. — Я хочу добавить пункт.
Ольга напряглась, как будто её укусили за ипотеку.
— Какой ещё пункт?
Анна Петровна достала лист, написанный от руки.
— Пункт о том, что если в течение шести месяцев я оказываюсь в доме престарелых, больнице без связи или пропадаю более чем на 72 часа без объяснений — сделка считается недействительной. А если я умираю при подозрительных обстоятельствах — всё возвращается обратно.
Алексей побелел.
— Вы что, думаете, мы вас убьём? — прохрипел он, будто именно сейчас придумал такой вариант.
— Я уже ничему не удивляюсь, Лёшенька. Даже если ты придёшь завтра с топором — я подумаю, что вы просто решили сделать «перепланировку».
Нотариус молча кивнул. У него на лице было написано: Не вписываться. Никогда. Ни во что. Особенно в семьи с дочерьми-пиявками.
— Подписывай или нет? — огрызнулась Ольга. — Нам вообще-то тоже жить надо!
— Вот теперь ты заговорила по-настоящему. Не «мама, мы переживаем», а «мама, подвинься, мы строим себе рай». Вот только в раю, деточка, таких как вы не пускают дальше гардероба.
— Ты нас настрадала, Анна Петровна, — взвизгнул Алексей. — Ты за всю жизнь даже спасибо нам не сказала!
— Спасибо?! За что?! За то, что вы вытерли ноги об мою старость?! Что называете мою дачу «хорошим активом»?! Да ты, Лёша, если бы не женился на моей Ольге, остался бы в своей злополучной студии с чаем из пакетиков!
— Мама, прекрати! Ты ведёшь себя, как истеричка!
— А ты ведёшь себя, как тварь с кредитной нагрузкой. Только одна из нас права. И это не ты.
Тут подошёл нотариус с бумажкой.
— Подпишете или откажетесь?
Анна Петровна взглянула на подпись Ольги. Та уже расписалась. Алексей тоже. Как-то особенно радостно. Как будто выиграли машину на шоу Малахова.
Она подняла ручку. Задержала её над бумагой. И — не дрогнула.
— Я подписываю это. Но не потому, что сдалась. А потому, что я вас проверяю. Последний раз. Потом — никакой семьи. Только счета, адвокаты и прокуратура. Поняли?
— Поняли… — прошипела Ольга, но глаза её сверкнули. Они думали, что выиграли.
Анна Петровна поднялась. И бросила им в лицо:
— А ещё — я продала вторую дачу. Знаете кому? Мужику с того участка, что с лопатой. Знаете зачем? Чтобы у меня были деньги, если вы решите, что я — пустое место. Теперь у меня есть адвокат. И человек, который за мной присмотрит. И знаете что? Он делает борщ лучше, чем ты, Оля. Он меня хотя бы не предаёт с улыбкой.
Анна Петровна вышла из офиса, словно из зоопарка. Только животные были её собственные дети.
ФИНАЛ.
Через месяц Ольга и Алексей получили повестку. В бумаге значилось: Оспаривание сделки. Основание — моральное давление и сокрытие информации о юридических последствиях.
Анна Петровна на суд пришла в костюме цвета гнева. А рядом — Нина Сергеевна и Семён — тот самый с лопатой. Только теперь — с галстуком.
Она выиграла. Забрала назад всё. И больше не подпускала их ближе, чем на расстояние палки с гвоздём.
А дочке она однажды всё же позвонила. И сказала только:
— Ты можешь меня не уважать. Но имей совесть не трогать то, что не твоё. Моя старость — это не распродажа в «Ашане».