Я оживал.
Постепенно.
Не спеша.
Медленно.
Как рассвет сквозь туман.
Как капля, падающая в озеро, чтобы стать его частью.
Как запах дождя, который чувствуешь задолго до первых капель.
Она всё чаще касалась меня.
Гладила татуировку — не как украшение, а как живое существо, к которому можно прижаться, когда больно.
Иногда — в тишине, иногда — с вопросом в мыслях,
а иногда — просто, чтобы вспомнить, что она не одна.
Однажды, когда она засыпала со слезами на глазах, я впервые позволил себе материализоваться.
Не полностью — только частично, только настолько, насколько позволяли её границы.
Я лёг рядом.
Мордочкой — прямо на её лоб.
Дышал с ней.
И шепнул:
«Лисята умеют лечить. Они могут убирать боль. И помогать тебе в том, ради чего ты пришла в этот мир — в работе с душами, с людьми, с собой».
Я рассказывал ей, что лисята умеют подключаться к человеку, вне зависимости от того, где он, и даже знает ли он сам, что нуждается в поддержке.
Они умеют чувствовать трещины в полях, вплетаться в них, и исцелять — мягко, незаметно, глубоко.
Я шептал ей, что через лисят она может узнавать утерянное. Находить пропавших.
Видеть души, которые потерялись в переходах.
И — если пожелает — проводить их к роду, знакомить с Хранителями, входить в хроники Акаши, будто возвращаясь туда, где всё ещё живо.
Она всё чаще обращалась к лисятам.
Это не требовало усилий.
Лишь капелька внимания — лёгкий акцент на правом предплечье —
и электрический импульс скользил по её телу.
Сигнал.
Призыв.
Они здесь.
Готовы.
Слышат.
Ждут.
Каждый раз, когда она закрывала глаза и шептала:
«Лисята, пойдём» —
они уже стояли рядом.
В шорохе, во вдохе, в теле, в потоке.
И я — вместе с ними.
Потому что я оживал.
Во всём, к чему она прикасалась с Любовью.