Живодёр.
Промчалось короткое Сибирское лето, пришла осень, а за ней и зима. Этой зимой мне предстояло узнать, что сказки иногда бывают жуткими.
В сентябре я пошла в третий класс, а Аська в ясли. Мы переехали в большой дом на хуторе, находящемся довольно далеко от поселка. В школу с хутора можно было добраться двумя путями, по грунтовке, в обход, тогда дорога составляла часа полтора, и напрямки, через тайгу, мимо болота. Естественно, я ходила через лес.
Хутор состоял из шести домов, и почти в каждом жили ребята. Я обзавелась новыми отважными друзьями и почти все время проводила на улице, обследуя ближайшие сопки с заброшенными выработками или играя в казаки-разбойники. Яшка обживал новый дом и почти не замечал моего отсутствия. Степан охотился в тайге, здесь она начиналась сразу за сараем. Жизнь была отчаянно прекрасна. А в ноябре пропал Бимка. На тот момент у меня было уже три собаки, но Бим оставался самым лучшим, самым умным и преданным псом.
Мы искали его две недели. Я, папа, все ребята поселка. Бим как под землю провалился. Избняк разводил руками, Китатушка спал на дне укрытой льдом реки, а Степан ворчал, что много, мол, чести искать глупого пса, но я-то знала, он тоже переживает.
Я забросила уроки и почти не ходила гулять, а в декабре, перед самым новым годом, мы узнали, что Бимку съели.
В прошлом Мурюк был огромным лагерем, опорной точкой ГУЛАГа, о чем напоминали заброшенные бараки, молодая тайга, затянувшая бескрайние кладбища, и колония вольного поселения, располагавшаяся в центре поселка. Бессемейным поселенцам, жившим в бараках приходилось туго. Им была запрещена охота, рыбалка и любой вид собирательства, все то, чем жило вольное население поселка. Огородов, дававших скудный урожай, и скотины положено им не было. Жили они на небольшой заработок от тяжёлой работы на лесоповале. Многие подрабатывали, валяли валенки, помогали местным по хозяйству, что-то мастерили, один мужик неплохо вязал пуховые варежки и носки, шили шапки из шкурок. Другие высматривали где что плохо лежит, с голодухи воровали птицу, а иногда и молодых собак. Собачьи шкуры опять-таки продавали на шапки. На шапке-то этот нелюдь и погорел. Бимка отличался редкой для здешних лаек окраской, он был белый с черными пятнами и сразу бросался в глаза на фоне обычных палевых с белым собак. Живодёр не смог побороть искушения и не стал продавать шкуру, оставил себе.
В январе мне исполнилось десять. Я собрала все подаренные мне игрушки, катушки импортной лески, привезенной из Москвы, предмет зависти всего поселка, настоящие, магазинные, а не самодельные как у всех, крючки и блесны, и пошла к Ваньке Шварцу менять все эти богатства на охотничий нож. Я решилась на убийство.
Сейчас, спустя почти сорок лет с описываемых мною событий, я могу признаться. Решение убить живодера не было спонтанным или необдуманным, я была маленькой, но не глупой. И, заглядывая в глубь себя, должна признать, я такая как есть, и время меня ничуть не изменило. Взрослая тетя, рассказывающая эту историю, сжимает челюсти в бессилии сдержать закипающие слезы и шепчет: я должна его убить, он съел мою собаку. Или я, или он, иначе быть просто не могло. Поселок был слишком мал для нас двоих.
Никто не знал о моих планах. Я скрыла их даже от Яшки со Степаном, хотя вряд ли они бы меня осудили. Китатушка спал до весны, иначе бы я пошла к нему и мы вместе обязательно что-нибудь придумали, но я не могла ждать. Я начала охоту. Хемингуэй не ошибался, что лучшая охота, это охота на человека, и ко мне вернулся вкус к жизни. Выследила своего врага я в конце февраля, до этого времени он был на дальних вырубках.
Встретились мы на таежной тропке, соединяющей верхнюю часть поселка с лесопилкой. Этой дорогой почти не пользовались. Смеркалось. Где-то лаяла собака, и это предавало мне решимости. Я преградила живодеру путь. Черные ватник, пушистая шапка из Бимки и бегающие глаза. Я достала нож. Думаю, он сразу сообразил, кто перед ним.
— Ты чего, девочка? Это игра у вас такая? Ты чего? — мужик ощерил в ухмылке жёлтые прокуренные зубы, растопырил руки и пошел на меня. — Не балуй. Брось нож, порежешься.
Слова душили меня. Хлесткие, злые, ядовитые слова. Душили, но никак не могли сорваться с онемевшего языка. Я смотрела на крохотные выцветшие глазки, гнусную улыбку, но видела только шапку, шапку, сшитую из первой только моей собаки. Эти отвратительные зубы, которыми он жевал моего Бимку, руки с грязными ногтями, разделавшие доверчивого щенка, встречавшего меня из школы, доброго пса, таскавшего в зубах мою сестрёнку.
— Ты! Тварь! — Я с воплем бросилась вперёд, высоко занеся нож, но не успела.
Что-то невидимое вздернуло живодера вверх как марионетку. Он бился и пытался вырваться, но не мог. Два снежных вихря при полном безветрии поднялись из под ближайших кедров и, крутясь, окружили дергающуюся фигуру. Я видела, как широко раззявленный рот моего врага забился снегом, как снег залепил водянистые глазки. Вихрь крушил и ломал его кости, а я стояла и слушала хруст его костей. Потом изломанное, какое-то ненастоящее тело исчезло в тайге, и все закончилось, остались лишь сумерки и шапка, забытая на лесной тропинке.
Схватив шапку, я побежала не различая дороги. Я бежала и бежала, уже стемнело, и справа, в поселке загорелись огни. Я прибежала к Китату, упала на гладкий речной лёд, и только тут заплакала. Я рыдала и била кулаками по черному льду, я звала. Кого? Бимку? Китатушку? То страшное, белое, что пришло из тайги и забрало моего врага? Не знаю.
Нашла меня бабка из шорцев, которую в поселке считали шаманкой. Привела в теплушку, льнувшую к отвесному склону сопки на той стороне реки, растерла руки, варежки я давно потеряла, напоила ароматным травяным отваром.
— Тайга она живая, — говорила старая шаманка, — у тайги душа есть. Тайга все видит. Тайга решает, кому жизнь подарить, а у кого отнять. Но тайга справедлива. Задумал злое человек, тайга накажет. А в ком зла нет, так тайга всегда поможет, сбережет. — Раскурив от печки длинную трубку, бабка затянулась и, раскачиваясь, продолжила: — такие места. Древние. Здесь иначе не выжить человеку-то. Нельзя тут со злом-то ужиться. Никак нельзя.
— Но ведь это я! Я злое задумала. Я же его убить хотела! Я его с ножом на тропинке ждала чтобы убить! Это я — зло!
— Эх, девонька. Тайга-то в самое сердце смотрит. Чёрное у него было сердце, злое. А в тебе зла нет, в тебе злость говорит. Вот тайга-матушка-то тебя и оберегла. Лежать бы тебе сейчас в снежной могиле.
Эта странная бабка знала обо всем на свете. Я слушала ее диковинную речь с мягким, едва уловимым говором, ароматный дым заполнял мою голову, и глаза сами собой закрывались. Сквозь сон я пробормотала:
— Бабушка, а ему было очень больно?
Старуха как-то сразу поняла, что спрашиваю я не о мертвеце, а о Биме.
— Нет, быстро отмучился, горемыка. Испугаться и то не успел. Не горюй, ещё свидитесь. Спи, давай.
— Правда-правда? Совсем не больно?
— Совсем. Никакой боли и вовсе нет.
— А что есть?
— Ничего нет. Спи.
В память об этом разговоре старая шаманка дала мне талисман. Кусок обожжённой берцовой кости на кожаном шнурке. Этот талисман до сих пор хранится в моей шкатулке.
Как только сошел снег, я похоронила Бима на высоком берегу Китата. Живодера никто больше не видел. Его обвинили в побеге и долго искали по всей стране. Избной и Степан не разговаривали со мной целую неделю, обижаясь, на то, что я скрыла от них свои намерения.
Мало по малу жизнь брала своё. А в марте пришел шатун, и наша жизнь снова изменилась.
Подписаться на Пикабу Познавательный. и Пикабу: Истории из жизни.