Затем русские солдаты повели священника по балке на юг, где раньше находился санитарный блиндаж 76-й пехотной дивизии. Перед входом в земляное укрытие, в котором прежде располагалась полевая кухня, лежал убитый русский солдат, за которым стоял молодой немецкий солдат с поднятым карабином. Из укрытия на священника с испуганными лицами смотрели еще два молодых солдата.
– Товарищи, – обратился к ним священник, – русские нам ничего не сделают, пойдемте со мной, надо помочь раненым.
– Ты – русский! – прокричал солдат, стоявший у входа, и направил на священника свой карабин.
Легкораненый, помогавший священнику при раздаче последних кусков хлеба, бросился на него со словами:
– Слушай, не будь идиотом! Это же священник 76-й дивизии!
Русский старший лейтенант отдернул священника назад, в этот момент около мертвого русского, лежавшего у входа в укрытие, рухнул легкораненый солдат, бросившийся на помощь. Русские, захватив священника с собой, быстро отошли на сто метров и направили ствол орудия на вход в укрытие. Прежде чем прогремел выстрел, священник отвернулся.
«Само слово Сталинград нельзя просто произносить или написать. Его можно упоминать только в молитве!»
Танк лишился гусениц, но пушка и пулемет еще могли стрелять. В танке сидели пять человек, устроившись в нем кто как мог. Танк был остановлен прямо на передовой в том месте, где раньше располагался командный пункт командира полка, поэтому отсюда был проведен телефонный провод в дивизию. Командир полка был уже далеко, и теперь здесь прочно обосновались пятеро солдат, принадлежавших соседнему полку.
«Пока весь мир не рухнет». Они проверили пулемет – он стрелял, они развернули пушку и загнали разрывной снаряд в ствол – прогремел выстрел, они нашли телефонный аппарат и покрутили ручку – на том конце провода ответили, назвав позывные дивизии. Целую неделю они оставались на этом месте, и русские не смогли их обнаружить до тех пор, пока их части не нанесли повторный удар. Пятеро солдат подпустили русских на пятьдесят метров и только после этого открыли огонь, обеспечив себе тем самым передышку на двадцать четыре часа. На следующий день подошли танки – дело принимало серьезный оборот. Они стреляли на глазок и подстрелили три «Т-34». Вечером они передали в дивизию сводку о результатах боя. Об этих одиноких пяти солдатах можно было бы написать отдельную книгу, но остановимся лишь на том, как все закончилось. Сначала кончились патроны к пулемету, затем солдаты достали последние крошки хлеба из карманов шинелей, после чего вновь связались с дивизией и спросили, что им делать. Помощи от друзей ждать не приходилось, но ответ они получили: «Вспомните о русских у силосной башни».
История о русских у силосной башни была такова.
71-я пехотная дивизия окружила склады зерна, которые обороняли советские солдаты. Через три дня после окружения русские передали по рации на свой командный пункт, что им больше нечего есть.
На что получили ответ: «Боритесь, и вы забудете о голоде».
Еще через три дня солдаты вновь передали по рации: «У нас нет воды, что нам делать дальше?» И вновь получили ответ: «Пришло время, товарищи, когда еду и питье вам заменят ваш разум и патроны».
Оборонявшиеся подождали еще два дня, после чего передали последнюю радиограмму: «Нам больше нечем стрелять».
Не прошло и пяти минут, как поступил ответ: «Советский Союз благодарит вас, ваша жизнь не была бессмысленной».
Об этом вспомнили пятеро солдат в танке, когда прогремел их последний выстрел, перевернувший противотанковую пушку в четырех сотнях метров от них. Против огнеметов они были бессильны. Когда взошло солнце, на командном пункте 506 никто уже не отзывался, но Германия их не благодарила, и никто не думал о том, был ли какой-либо смысл в их смерти.
Сложно описать тот момент, когда приходила почта, когда приходили сотни и тысячи писем и открыток, преодолевших громадное расстояние. Если бы кто-нибудь посмотрел на лица людей, ожидавших почту в Сталинграде, то увидел бы в них лишь одно тяжкое напряжение от этого ожидания. Взоры всех были устремлены на эту небольшую гору бумаги.
Когда поступала почта, война как бы отступала на задний план, словно ее не было. Они слушали, как выкрикивали имена товарищей. В глотках пересохло, каждый надеялся и ждал, когда произнесут его имя, ждал, словно оправдательного приговора, избавлявшего его от смерти. Имена произносили, люди протягивали руки, чтобы получить долгожданный конверт, и тот, кому посчастливилось получить письмо, уже больше не плыл в бескрайнем море ожидания и неуверенности, он был на берегу, и под его ногами вновь была твердая почва.
Около походной кухни стоял человек с широкой грудной клеткой и головой без шеи, на бесстрастном лице – маленькие, близко посаженные глазки. Он держал себя высокомерно, у него были сигареты, и у него были деньги. Он был одним из тех, кто сразу же становился незаменимым в той или иной организации. На войне он заведовал кухней, а когда бои в Сталинграде закончатся, он наверняка станет комендантом какого-нибудь лагеря для военнопленных. Он вел учет банок с мясными консервами, взвешивал масло, разливал напитки по бутылкам. Так продолжалось восемь недель, и теперь он словно король восседал на своих «сокровищах», которыми можно было два раза накормить целую роту. У него были свои друзья, и он был у них. «Добрый день, господин оберцальмейстер (начальник финансовой части)». «Добрый день, Пауль». Друзья подыгрывали ему, а он – им, и это бесшейное чудовище признавало только те вещи, ценность которых сохранится и после Сталинграда. Он охотно принимал подарки, в общем, был порядочной свиньей.
Однажды к нему пришел солдат, покинувший свое убежище только после того, как от его роты ничего не осталось. Бедный малый не ел несколько дней, но три повара остались к этому равнодушными.
Тогда солдат пришел к Паулю. Он посмотрел на его расплывшееся от жира лицо и подумал, что разжирел тот не от снега. Не говоря ни слова, солдат повернулся и ушел, но через четверть часа вернулся с мешком. Пауль услышал следующие слова: «Пять буханок хлеба, десять фунтов колбасы, десять банок сала». Солдат ухмыльнулся, а Пауль рассмеялся, при этом лицо его покрылось морщинами, для которых на его расплывшемся от жира лице было значительно больше места. Солдат, просивший хлеба, смотрел на руку повара, размешивавшего пшенную кашу, а Пауль смотрел на руку солдата с перекинутым через плечо мешком.
И тут Пауль сразу все понял, когда увидел направленное на него дуло пистолета, что подействовало на него мгновенно.
Он уже не смеялся, а солдат ушел с наполненным мешком. Уходя, солдат повернулся и, постучав указательным пальцем по виску, сказал: «У тебя здесь не все дома, ты – разжиревший боров».
Когда Пауль был взят в плен, у него нашли четырнадцать тысяч рейхсмарок; как он объяснил, он откладывал это с денежного довольствия. Весной 1946 года он умер от сыпного тифа.
Тайные радиограммы
23 ноября у майора Цицевица зазвенел телефон: – Это Цейтцлер, зайдите немедленно ко мне. Через четверть часа майор Цицевиц стоял перед начальником Генерального штаба сухопутных войск. Генерал подвел майора к лежавшей на столе карте:
– С сегодняшнего утра 6-я армия окружена. Вы сегодня вылетите вместе с отделением радиосвязи в Сталинград. Мне очень важно, чтобы вы сразу же передали мне как можно больше сведений. Никаких других заданий я вам не даю. Беспокоиться нам не о чем, генерал Паулюс все делает прекрасно. У вас есть вопросы ко мне?
– Нет, господин генерал.
– Скажите генералу Паулюсу, что делается все для того, чтобы разорвать кольцо окружения.
25 ноября отделение связи приземлилось в Питомнике, имея при себе 70-ваттный коротковолновый и 15-ваттный ультракоротковолновый передатчики. Через два часа после приземления майор Цицевиц явился к генерал-майору Шмидту. Беседа была короткой, генерал выслушал майора, рассказавшего о поставленной перед ним задаче, и приказал, чтобы все радиограммы, отправляемые майором, перед отправкой из котла клали ему на стол для визы.
Командующий принял майора Цицевица в своем бункере и напомнил ему о том, что в январе 1942 года он посылал его с таким же заданием в 9-ю армию в район Ржева. Тогда он сказал майору:
– Перед тем как началась война с Россией, я по поручению Генерального штаба провел штабные занятия и на картах показал, как все будет происходить. Все произошло так, как я предсказывал. Там, в несгораемом шкафу, – при этом он указал на угол, – лежат карты с моими пометками и документы – письменное подтверждение моих предположений. Я вот думаю: если будет когда-нибудь время, хорошенько высплюсь или займусь этими документами? Думаю, что придется сделать последнее. Эти слова вспомнил майор Цицевиц в тот ноябрьский вечер.
Мысли командующего протекали, однако, в несколько ином русле. Как и какими силами командование сухопутных войск намерено деблокировать 6-ю армию; армия заявила о пяти сотнях тонн ежедневного снабжения, и поэтому его интересовало, каким образом его армия могла продолжать борьбу и оставаться жизнеспособной.
На эти вопросы майор Цицевиц не мог дать ответа и не мог что-либо изменить в том, что с этого момента стало частью его повседневной жизни. Ему оставалось только докладывать об этом!
Ничего нового он, правда, доложить не мог. Армия потеряла во время боев западнее Дона склады, запасы продовольствия и почти все службы снабжения; пятьсот тонн – действительно минимальное количество ежедневного груза снабжения, хотя за последние сутки самолетами было доставлено всего лишь сто пятьдесят тонн, то есть меньше половины того, что требовалось.
Он докладывал о проблемах с древесиной, о ее распределении и подвозе к отдаленным дивизиям для строительства укреплений и топки печей. Он соединял воедино свои донесения о проблемах армии для передачи их одной радиограммой, чтобы там, наверху, имели полное представление о том, с какими бесконечными проблемами и трудностями приходится сталкиваться армии, что наверняка отразится на предстоящих боевых действиях, а приказ об этом сверху уже поступил.
Каждую радиограмму перед отправкой давали на визу генералу Шмидту, но в какойто день конкретные и ясные радиограммы подверглись обработке и были сокращены со ссылкой на то, что еще не наступило время для таких пессимистических донесений. После этого майор Цицевиц, поговорив с начальником оперативного управления штаба, решил найти возможности отправлять по своему усмотрению самые важные радиограммы, не показывая их генералу. С этого момента такие радиограммы стали отправлять по ночам, когда начальника штаба запрещено было тревожить, но сначала они поступали к одному офицеру оперативного управления в ставке, и майор Цицевиц знал, что тот непременно положит эти донесения на стол самого высокого начальства, при этом сможет сопроводить их комментариями в более свободной форме, чего не позволял официальный язык донесений.
В Сталинграде в каждой дивизии ежедневно выходило из строя около сотни человек изза простуд и кишечных заболеваний, при двадцати четырех дивизиях общее число заболевших составляло, таким образом, две тысячи четыреста человек. В этой связи решено было прочесывать все находившиеся в котле боевые части. Командиру 14-й танковой дивизии было поручено отбирать соответствующих солдат и формировать из них отдельные батальоны.
Майор Цицевиц сообщал, что командиры дивизий отрицательно высказывались о румынских частях, и постоянно говорил о невозможности использования их в боевых действиях как замкнутые части без немецких офицеров, хотя он докладывал и о генерале Димитреску как об умном человеке и толковом военачальнике.
В радиограммах много говорилось о так называемой танковой ситуации, давалась оценка реальных возможностей продержаться армии и сообщалось о той резкой критике, которой подвергались в частях передачи немецкого радио и вермахта.
Майор Цицевиц окидывал внимательным взглядом все, что видел, он мало говорил, но много слушал. Самое главное, что он понял из всего того, что увидел и услышал, – это тяжесть всего того положения, в котором оказалась 6-я армия, о чем он постоянно докладывал в своих сводках.
Майора Цицевица можно было встретить в степи, освещенной ярким солнцем и покрытой белым снежным ковром, где не было ни деревца, ни кустика, где ледяной ветер и снежные метели бушевали над белой равниной; его можно было также увидеть на северном участке
фронта и среди развалин города на Волге, в машине командующего и у армейского доктора на аэродроме. Он беседовал с начальником финансовой части, с интендантами и представителями различных служб, офицерами специальных подразделений и солдатами в окопах, находившимися на передовой. Он интересовался личным составом подразделений, горючим, оружием, боеприпасами, провиантом – одним словом, вопросами снабжения, но, кроме этого, еще и тем, что у людей наболело.
Было нетрудно говорить в котле под Сталинградом о тех вещах, которые заслуживали особого внимания и требовали определенного решения, гораздо сложнее было дать им правильную оценку и сделать из всего этого соответствующие выводы.
Когда речь заходила об отвлекающем наступлении армии Гота, беседа принимала односторонний характер. Командующий армией неоднократно повторял в те дни, что использование 6-й армии на Восточном фронте между Ростовом и Воронежем для устранения брешей и восстановления прежней обстановки было бы гораздо полезнее, чем здесь, под Сталинградом, где парализовать силы противника возможно лишь в незначительной степени, так как отсутствуют все необходимые средства для ведения крупных боевых действий.
Во всех подразделениях армии проводились работы, связанные с подготовкой к проведению крупномасштабной операции, и все отдавали себе отчет в том, какая складывалась ситуация, особенно здесь, в котле. Что касается группы армий «Дон», то получить полные сведения о том, что происходило на том участке фронта, не удавалось, хотя именно эта информация имела бы очень важное, если не решающее значение для проведения запланированного наступления.
Как уже было сказано, майор Цицевиц в своих радиограммах не скрывал ничего и подробно докладывал о всех нуждах и трудностях армии. Где-то опять сокращают пайки, гдето вновь возникла напряженная ситуация с горючим, кроме того, он неоднократно выражал беспокойство относительно вывоза раненых из котла.
Несколько дней в котле были особенно интересными, о чем стоит рассказать. Произошло это приблизительно 20 декабря, когда деблокирующая армия подошла вплотную к Сталинграду и в 6-ю армию поступила радиограмма:
«Удерживая Сталинград, выступить со всеми имеющимися силами навстречу армии Гота, чтобы отвлечь противника от передовых отрядов, ведущих тяжелые бои».
В многочисленных беседах с майором Цицевицем командующий армией неоднократно высказывал свое мнение о том, что данный приказ, содержащий две отдельные задачи, просто невыполним. Или продолжать удерживать Сталинград, или осуществлять встречное наступление – одновременное выполнение двух этих задач невозможно как в целом, так и в частности. Проведение двух этих операций не привело бы к каким-либо результатам, как это было видно на примере Ленинграда с Москвой и Сталинграда с Кавказом.
21 декабря ставка потребовала представить точные данные об имеющемся в армии горючем, и генерал-полковник Паулюс передал эту информацию. В соответствии с представленными данными горючего для танков хватало на тридцать километров, и именно эти тридцать километров оказались для Гитлера решающим фактором для того, чтобы во второй раз запретить армии прорыв.
Майор Цицевиц постоянно сталкивался с одними и теми же вещами, что в итоге можно было выразить несколькими словами: армия голодает, мерзнет, и ей нечем стрелять.
7 января командующий армией получил от начальника Генерального штаба сухопутных войск странную радиограмму. В ней содержалось следующее требование: для проверки правильности радиограмм, посылаемых передатчиками майора Цицевица, следовало в очередной радиограмме упомянуть вкратце какой-либо эпизод из прошлой жизни, известный лишь им двоим. В ответной радиограмме генерал Паулюс написал несколько слов о том, как он вместе с генералом Цейтцлером еще до войны отдыхал на курорте. Лишь через несколько недель майору Цицевицу были даны объяснения по поводу того, почему была отослана данная радиограмма.
Ситуация в последующие дни становилась напряженной: мотопехотные и танковые части русских прорвали фронт на нескольких участках, собственных танков и бронебойных снарядов не хватало, и, как всегда, отсутствовало продовольствие. Со всех медицинских пунктов поступали страшные сведения о раненых, о переполненных лазаретах, и помочь здесь уже никто не мог, а приказы были бесполезны.
20 января командование сухопутных войск приказало майору Цицевицу немедленно вылететь в ставку:
«…так как начальник Генерального штаба хотел вместе с ним явиться на доклад к Гитлеру о положении в Сталинграде».
Четвертый, на этот раз неофициальный посланник котла покинул смертельную зону. В его портфеле находился небольшой пакет, в котором лежали ордена и награды командующего, а в нагрудном кармане – разрешение на вылет начальника Генерального штаба, и никакой надежды на изменение критического положения.
Что же касается той странной радиограммы, то объяснения были даны майору спустя два часа после того, как он явился в ставку фюрера.
Когда от майора Цицевица в ставку стали поступать недвусмысленные сведения о бесперспективности положения 6-й армии, во время их обсуждения рейхсмаршал высказал в нескольких словах свое мнение:
– Исключено, чтобы немецкий офицер давал подобные сведения пораженческого характера. Скорее всего, радиограммы отсылает противник, в руках которого оказались соответствующие документы.
Через сорок восемь часов в ставке фюрера перед генералом Цейтцлером и майором Цицевицем открылась дверь в рабочий кабинет Верховного главнокомандующего.
– Вы прибыли оттуда, где сложилась плачевная ситуация, – произнес Адольф Гитлер, после чего он долго говорил о положении в котле, указывал несколько раз на карту, а также поделился соображениями относительно использования новых танков типа «Пантера», которые планировалось отправить на Сталинградский фронт, чтобы тем самым обеспечить снабжение армии.
Майор Цицевиц говорил о том же, о чем писал в своих радиограммах за все свое пребывание в котле: о голоде, о требованиях армии, о вражеских танках, о всем том, чего не хватало в окруженных войсках, а также о чувствах людей, которые считали, что их бросили.
– Мой фюрер, разрешите доложить, что солдату в Сталинграде уже нельзя приказывать драться до последнего патрона, во-первых, потому, что он физически не в состоянии этого сделать, а во-вторых, потому, что у него уже нет этого последнего патрона.
На это заявление ответ Гитлера был краток:
– Человек очень быстро восстанавливает свои силы.
Цель Красной армии достигнута: котел расколот надвое
Оперативная цель русского командования была достигнута. Произошло это не так быстро, как представляло себе это командование Красной армии, однако успех был налицо: котел был расколот.
Все дивизии, против которых осуществлялось наступление, были сжаты так, что с этого момента стало ясно – до наступления конца оставались считаные дни. До этого в армии непрерывно работали два приемника и два 100-ваттных средневолновых передатчика, но закончилось горючее для питания агрегата 100-ваттных передатчиков, им на смену пришел 5-ваттный передатчик, приводимый в действие педальным генератором.
Катастрофа неумолимо приближалась.
Необходимо было собрать все силы и еще раз попытаться удержать фронт на западе Сталинграда. Начальнику инженерной службы армии было поручено обеспечить оборудование позиций восточнее Питомника. Два грузовика, груженные лопатами и мотыгами, отправились вместе с сотней солдат инженерных войск в степь. Попытка была отчаянная, так как копать промерзшую землю этими инструментами было практически невозможно, да и использование складок почвы и ям было бесполезным – ни о каких позициях, которые можно было бы назвать фронтом, речи уже быть не могло, так как ни имевшиеся средства, ни сама местность действительно не подходили для этого.
Ранения, болезни и лишения свели боеспособность войск до минимума, но, несмотря на это, люди не отступали, спали под открытым небом, подпускали к себе противника и стреляли по пехоте. 22 января был сдан Гумрак, после чего начал действовать аэродром в Сталинградском, который все же не мог полностью заменить предыдущий аэродром.
В тот день командир инженерных войск был вызван к командующему, от которого получил приказ вылететь из котла в качестве курьера.
– Ступайте с богом и позаботьтесь о том, чтобы руководство вермахта вновь исходило из реальных фактов при принятии своих решений.
Тот, кто мог читать между строк, понимал, что означали слова командующего.
После этого командир инженерных войск имел беседу с начальником штаба, от которого также услышал слова напутствия:
– Скажите везде, где сочтете нужным, что 6-я армия была предана и брошена верховным командованием.
Так, полковник Зелле вылетел из котла с последними словами напутствия и с осознанием того, что произошло, но осознание это пришло слишком поздно.
Офицер оперативного управления штаба 44-й пехотной дивизии ранним утром поднял с койки начальника штаба корпуса.
– Господин подполковник, сегодня ночью румыны ушли. Это просто свинство по отношению к дивизии.
Как ни печально это прозвучало, но это был факт. Румынский полк, насчитывавший тысячу сто человек и имевший своей задачей оборону участка фронта между 44-й пехотной и 29-й мотопехотной дивизиями, тайно покинул линию обороны и со всем оружием и всеми техническими средствами сдался ночью русским в плен. Как выяснилось, в румынском полку имелась телефонная связь с русскими и поэтому румыны были информированы о всех готовившихся наступлениях русских частей.
Исправить, казалось бы, несложную ситуацию было уже невозможно. В образовавшуюся четырехкилометровую брешь сразу же устремились русские войска, стоявшие наготове, и быстро вклинились в глубь немецкой обороны. Во время этого неожиданного наступления все части 44-й пехотной дивизии, находившиеся в обозе, были полностью уничтожены.
Закрыть брешь было невозможно. Ударным частям 29-й мотопехотной дивизии, брошенным навстречу русским, удалось вместе с батальоном самокатчиков, находившимся в резерве корпуса, приостановить дальнейшее продвижение русских частей, но вернуть прежнюю линию обороны было уже невозможно.
У охранного поста 44-й пехотной дивизии сидел на корточках румынский старший лейтенант, имевший Железный крест 1-й степени. Закрыв лицо руками, он плакал – ему было стыдно за своих соотечественников, совершивших это предательство. В тот же день он погиб. Вместе с прорывом русских начался раскол котла. До этого котел имел наибольшую протяженность с севера на юг, поэтому целью наступления русских, поддерживаемого крупными танковыми частями, было рассечение котла с востока на запад. Каждый день был отмечен потерей какого-либо участка фронта.
На юге пехота и моторизованные части русских наступали на Царицу, захватили зернохранилища, консервную фабрику и вокзал Сталинград—Юг. Крупные боевые группы закрепились у железнодорожной линии. Особенно сильно пострадала в ходе наступления 371-я мотопехотная дивизия, лишь отдельные, разрозненные ее части были в состоянии оказывать дальнейшее сопротивление.
На западе русский танковый удар был направлен на железную дорогу под Гумраком. После тяжелых боев за аэродром и летную школу, располагавшуюся восточнее от него, линию обороны пришлось переместить назад.
На севере 53-й артиллерийский полк сделал свои последние прощальные залпы, и, как сказали артиллеристы, они устроили себе праздничный вечер: все боеприпасы были израсходованы, и орудия взорваны.
Одновременно с наступлением с запада на восток в направлении высоты 107,5 с плацдарма «Теннисная ракетка» была проведена русскими мощная артиллерийская подготовка. Огонь артиллерии был сосредоточен на металлургическом заводе, северная часть которого была вечером сдана. В тот день большие потери понесла 305-я пехотная дивизия. Основной удар был направлен на высоту 102, которая в прямом смысле слова была нашпигована 60 батареями и представляла собой мощную артиллерийскую группировку.
Теперь ее непрерывно обстреливали катюши, гранатометы и тяжелая артиллерия. С северо-востока русская артиллерия вела огонь с плацдарма «Теннисная ракетка», дальнобойная артиллерия обстреливала немецкие позиции восточнее Волги, с запада русские танки пристреливались к отдельным батареям. Русские вели непрерывный огонь из всех видов оружия по участку размером три квадратных километра, с которого также отвечали огнем. После восьмичасового обстрела, поддержанного к тому же бомбовыми атаками с воздуха, немецкие части израсходовали все боеприпасы. Орудия на высоте 102 вышли из строя, были разбиты или полностью уничтожены; те, которые уже нельзя было использовать, взрывали, но не всегда, так как в большинстве случаев расчеты к тому моменту уже погибали.
51-й и 8-й корпуса были оттеснены на юг. У 14-го танкового корпуса дела обстояли не лучше. До этого он удерживал дорогу на Гумрак вместе с остатками 14-й танковой, 29-й и 3-й мотопехотной дивизиями. Бои продолжались до поздней ночи, 14-я танковая дивизия закрепилась в казарме инженерных войск, командование армии заняло универмаг на Красной площади, 4-й корпус обосновался в санатории.
В ночь на 27 января связь между 11-м и 51-м корпусами была прервана. В развалинах и в уцелевших домах вели круговую оборону отдельные, разрозненные группы, но, несмотря на это, частям 11-го корпуса под командованием генерала Штрекера пришлось отступить к северной части Сталинграда. Основной опорный пункт корпуса располагался теперь на территории тракторного завода.
В два часа ночи вся территория котла была разбита на две части – северную и южную, между которыми существовала только радиосвязь.
Затерянные в степи
– Толпа безумцев, – пробормотал унтер-офицер Нивег 26 января 1943 года в 18 часов и вытряхнул из трубки пепел, постучав ею о голенище сапога лежавшего рядом солдата.
Солдат ничего не сказал, он и не мог что-либо сказать, так как его рот был забит снегом, а на груди в том месте, где располагалось сердце, зияло отверстие размером с рукавицу. Нивег не думал об этом неизвестном солдате, лежавшем под снегом, – таких неизвестных здесь было много и справа, и слева от него, – и было просто невозможно разгребать на всех трупах снег, чтобы найти личный знак, как то предписывал устав. «Позже, – подумал Нивег, – но только когда это будет».
От остатков пепла в трубке исходил жуткий запах – сено, которым набивали матрасы, было плохим заменителем табака. Командир этих безумцев встал, вслед за ним поднялись Нивег и остальные: связисты, несколько артиллеристов, два человека из почтовой службы, лейтенант из 71-й пехотной дивизии, два десятка пехотинцев из всевозможных частей и подразделений. Среди них были даже два пилота, сбросившие за день до этого груз над Ельшанкой, после чего их самолет был подбит русскими истребителями. Несколько тюков, сброшенных с самолета, были вскрыты, и содержимое сразу же разделили между солдатами. Всего их было пятьдесят шесть человек, собравшихся вместе. Вчера здесь еще находился командный пункт дивизии, а сегодня эти люди были готовы к тому, чтобы, не дожидаясь приказа, осуществить операцию «Лев» – прорыв был единственной возможностью уцелеть, даже если шансов на успех было ничтожно мало.
Нивег знал еще о двух группах, отправившихся пять дней назад из Сталинграда в южном направлении. После себя эти группы не оставили ничего, кроме раненых, голодных и замерзших людей, в конечном итоге – трупов. Одному богу известно, что стало с этими группами, во всяком случае, Нивег этого не знал, да ему и не до этого было – он был полностью занят своими собственными мыслями. Он думал о людях в рваных шинелях, которые иногда еще подавали признаки жизни, о домах, которые уже нельзя было назвать домами, о жалких лачугах, в которых еще недавно жили люди. Еще он думал о том, что захватить с собой в «дорогу, которая вела на свободу». Многое приходилось оставлять здесь: жестяные бидоны, в которых солдаты в лучшие времена приносили еду, небольшую рацию, которая работала до тех пор, пока не сели батарейки, покрытые ржавчиной автоматы. Нивег думал также о холодных как лед касках, ремнях, ранцах и всякой мелочи, которую солдаты брали с собой, переходя с одной позиции на другую. Автоматы и пулеметы приходилось оставлять только потому, что в ящиках для боеприпасов лежали пустые патронные ленты.
С собой люди брали то, что на них было: сапоги, шинели, одеяла и платки. В нагрудных карманах лежали несколько писем или фотографий. Личных документов, солдатских книжек и квитанций на довольствие уже давно не было, но у людей оставалось то, что для всех было очень важно, – желание вырваться из кольца и надежда на то, что удастся это сделать. Это была действительно «толпа безумцев», и у каждого из них был опыт, накопленный за последние полгода, тот опыт, который научил их различать, что главное и что несущественное, и действовать соответствующим образом. Сейчас важным были компас и какое-нибудь оружие. Часы у всех этих людей показывали время различных поясов земли, но всем было безразлично, закончится ли все по Гринвичу или по московскому времени. В тюках, сброшенных за день до этого с самолета, были ветчина, свиные консервы и завернутые в пергамент батоны хлеба. Набор этих продуктов был очень удачным, и каждый брал с собой столько, сколько мог унести. То, что оставалось, укладывали у дороги на тюки или шинели, а то и прямо на снег.
Старший лейтенант предупредил, что путь предстоял долгий, все понимали это и знали, что придется пройти сотню километров, но, рассчитывая на сотню километров, командир не знал, что тот фронт, до которого они намеревались добраться, находился от них на расстоянии двухсот пятидесяти километров.
Марш проходил довольно просто: первые тяжело ступали по глубокому снегу, шедшие сзади старались ступать в след впереди идущих. Солдаты, воевавшие раньше в различных частях, носившие разную форму, думавшие каждый о своем, теперь дружно шли ночью на юге Сталинграда, тяжело ступая по глубокому снегу. Несколько сотен метров прошли нормально, через некоторое время удачно добрались до Цыбенко. Там прозвучало несколько выстрелов, в результате которых были убиты лишь несколько человек, шедших впереди. Время от времени люди падали и оставались лежать, но другие шли дальше не останавливаясь. Солдаты шли мимо своих товарищей, от шинелей которых на снегу оставались жуткие пятна, но кровь ночью всегда кажется черной. Главное, что всегда находился кто-то, кто шел впереди, и не важно, что несколько человек не дойдут до цели и останутся лежать на снегу. Никто не задумывался об этом.
Южнее Краснова солдаты перешли через железную дорогу как раз в том месте, где несколько дней назад располагалась 371-я дивизия. Между Цыбенко и Рогачевом было приблизительно два десятка километров, но пройти эти два десятка километров нужно было по степи, по глубокому снегу. Люди брели, пробиваясь между горевшими вдалеке кострами, которые разжигали солдаты Красной армии и которые своими огоньками как бы указывали, куда следовало идти. Так группа дошла до реки – скорее всего, это была донская Царица, после чего немного севернее перешла через железную дорогу Калач—Сталинград и далее двинулась на северо-запад в сторону Камышевки. Пятеро, не сказав ни слова, остались в конюшнях, где раньше располагалась ветеринарная рота, – все эти помещения, построенные несколько недель назад, обладали невероятной притягательной силой. В километре севернее Калача люди перешли по льду через Дон, пересекли затем Лиску под Качалинской и вступили в бой с русской группой снабжения. После боя их оставалось только тридцать.
28 января, в первой половине дня, немецкий самолет-разведчик обнаружил приблизительно в трех километрах западнее Калача группу солдат, подававших при приближении самолетов сигналы звездными ракетами. Разведчик снизился на двести метров, чтобы определить, что это за группа, и затем доложил о своих наблюдениях командованию в Новочеркасск. Генерал-фельдмаршал Мильх приказал установить с группой связь. На следующий день истребитель-бомбардировщик сбросил группе сообщение, в котором говорилось о том, что «боевой группе при приближении немецких самолетов следует выстроиться в форме свастики».
29 января группа была замечена в шестнадцати километрах западнее Калача, где направлялась в сторону Чернышевской. Группе были сброшены с самолета продовольствие, боеприпасы и сведения об обстановке в данном районе, после чего прорывавшаяся группа подтвердила получение груза двумя зелеными ракетами. На третий день после обнаружения немецкой боевой группы летчики, пролетев два с половиной десятка километров, установили новое место расположения группы и доложили, что группа насчитывает приблизительно двадцать пять человек. На четвертый день группа находилась в сорока километрах западнее Донской возвышенности, затем ее продвижение вперед значительно замедлилось.
Это был последний день, когда люфтваффе имело связь с одиночной кучкой людей в степи. Люди не знали, что прошли лишь половину пути. Истребитель-бомбардировщик, а позднее и самолет-разведчик в последний раз сбросили им продовольствие и данные о расположении противника, в которых говорилось о большом скоплении русских войск в районе Черткова и Миллерова. Группе было сообщено также, чтобы в дальнейшем она подавала два красных и один зеленый сигнал.
Сигналы с земли не последовали, после 30 января от группы вообще никаких сигналов не поступало. 31 января пилоты самолетов-разведчиков докладывали: «Группа не обнаружена». По приказу фельдмаршала поиски продолжались до 2 февраля, но результатов не принесли: что, в конце концов, значили эти двадцать пять усталых, больных, еле державшихся на ногах солдат, благодаря которым смогли позднее совершить марш-маневр несколько армий.
Унтер-офицер Нивег появился 3 марта в немецком сторожевом отделении западнее Донца и рассказал историю о затерянной в степи кучке людей, о днях, проведенных в степи и наполненных страданием и ужасом.
Нивег рассказал, что после боя с русской группой снабжения они потеряли еще шесть человек – одних скосили дизентерия и кровавый понос, другие умерли от истощения. Оставшиеся в живых побрели дальше в направлении Обливской, но дойти туда не удалось из-за располагавшихся в данном районе крупных частей русских. В степи между Доброй и Березовой был принят последний бой, после которого осталось четыре человека, два из них сдались в плен русской санитарной колонне. Нивег и тот, другой, принадлежавший к полевой почтовой службе, шли дальше, проходя через населенные пункты, названия которых они не знали, но в Валуевке они закончили свой путь: солдат, обрабатывавший когда-то в Сталинграде почту, остался лежать с отмороженными ногами, а Нивег поднял руки и сдался в плен. Его довезли до Харькова, откуда он сбежал на фронт на машине, доставлявшей продовольствие русским частям. Все это, может быть, выглядит довольно просто, но трудно описать то, что пришлось пережить этому человеку. На нейтральной территории никому не было дела до отдельного солдата, поэтому 3 марта Нивег вновь оказался среди своих. Во время наступления частей дивизии СС «Империя» и подразделений 11-й танковой дивизии Нивег подвергался допросам, и его показания были запротоколированы на двух страницах. Он мог бы сказать и больше, но был слишком истощен, чтобы выдерживать длительные беседы. Вероятно, он смог бы их продолжить на следующий день или через день, но эти дни для него не наступили, так как человек, выбравшийся из Сталинграда и добравшийся до немецкого фронта, на следующий день после его благополучного прибытия на медицинский пункт мотопехотного полка погиб во время гранатометного обстрела. Одиссея унтер-офицера Нивега закончилась.
«Дальнейшее сопротивление бессмысленно. Паулюс»
24 января 6-я армия послала командованию сухопутных войск радиограмму, полную отчаяния:
«Основываясь на донесениях из корпусов и личных сообщениях генералов, командующих корпусами, армия докладывает об обстановке в котле.
Войска остались без боеприпасов и продовольствия, связь имеется лишь с шестью дивизиями, зафиксированы случаи расформирования воинских частей на южном, северном и западном фронтах. Осуществление единого командования далее невозможно. На восточном фронте лишь незначительные изменения. 18 000 раненых не имеют самой элементарной медицинской помощи, перевязочные материалы и медикаменты отсутствуют. 44, 76, 100, 305, 384-я пехотные дивизии уничтожены. В результате мощных ударов русских войск фронт во многих местах прорван. Опорные пункты и возможности прикрытия имеются только в черте города, дальнейшее сопротивление бессмысленно. Гибель неизбежна. Чтобы спасти жизни тех, кто еще остался, армия просит разрешения на немедленную капитуляцию. Паулюс».
В 11.16 ставка фюрера подтвердила получение радиограммы.
После морозной ночи фронт вновь оживился, и те, кто еще мог дышать, поворачивались в своих ледяных убежищах, в которых было тесно, как в гробу. Погибшие или замерзшие оставались лежать там, где их настигла смерть, среди них были и те, кто умер от голода. Люди
умирали, но никто уже не обращал на это внимания. В тот день было еще несколько радиограмм, заслуживающих особого внимания. Группа армий «Дон» 6-й армии: «…просим сообщить предложения о присвоении очередных воинских
званий и присуждении наград достойным военнослужащим 11-го корпуса». 6-я армия группе армий «Дон»:
«По сообщению 11-го корпуса потери всего его личного состава составили 60 процентов. Фронт в состоянии удерживать 3000 солдат,
остальные небоеспособны. Награды ничего не смогут изменить». Группа армий «Дон» 6-й армии:
«…по распоряжению управления кадров сухопутных войск самостоятельно могут присуждать Железный крест 2-й степени командиры рот, Железный крест 1-й степени – командиры батальонов».
6-я армия группе армий «Дон»:
«Относительно радиограммы 1849 просим информировать управление кадров сухопутных войск, что командование войсками осуществляется унтерофицерами и генералами».
Группа армий «Дон» 6-й армии: «Командование сухопутных войск недовольно отсутствием или
нерегулярным поступлением списков потерь. В дальнейшем следует в точности выполнять распоряжения командования».
6-я армия группе армий «Дон»:
«Армия недовольна нерегулярными доставками по воздуху боеприпасов и продовольствия. Для правильного выполнения распоряжений относительно списков потерь считаем целесообразным прибытие в котел соответствующих
экспертов командования сухопутных войск». Группа армий «Дон» 6-й армии:
«По приказу рейхсмаршала авиации выделены еще шесть транспортных самолетов».
6-я армия группе армий «Дон»: «Стучите по столу и добивайтесь, чтобы были выделены 600 самолетов.
Шмидт».
5 января на рабочей волне коротковолнового приемника командования сухопутных войск была получена закодированная радиограмма без указания времени и номера:
«6-я армия просит предоставить средства для торжественных похорон». Эта радиограмма не была передана начальнику связи в ставке фюрера.
В тот день:
…сотни офицеров ругались, осуждая бессмысленность полученных приказов, но, несмотря на это, выполняли их. …генерал фон Хартманн сказал генералу Пфефферу: – Через тысячу лет произведения Гете превратятся в пыль, а о 6-й армии никто ничего не будет знать.
…начальник Генерального штаба 51-го армейского корпуса заявил: – Положение безнадежное, каждый может делать что хочет. …был взорван 1000-ваттный передатчик армии, после чего связь с командованием
сухопутных войск осуществлялась по 70-ваттному коротковолновому передатчику. …генерал Штемпель сказал своему сыну:
– Веди себя до самого последнего момента достойно, как это подобает настоящему солдату.
…на Красной площади в Сталинграде была большая надпись: «Фюрер спасет Сталинград», а ниже кто-то мелом написал: «Как так? Разве город потерян?»
…существовала листовка с изображением Гитлера. В одной руке он держал Железный крест, а другой указывал на могилу. Внизу – надпись: «Я обещал вам славу и землю. Теперь у вас есть и то и другое».
…прекратилось организованное снабжение по воздуху, и наступил момент, когда генерал Йенике произнес следующие слова: «Однажды мы все предстанем перед Господом в этом проклятом городе».
…генерал Хубе, вылетевший из котла 18 января по приказу командования, не сумел наладить общее снабжение армии.
…на юго-западе котла советская дивизия с развернутыми знаменами переходила в наступление.
…начальник связи армии полковник ван Хофен, готовясь к возможным переговорам о капитуляции, приказал установить связь с группой советских армий, указав им отдельные частоты.
…на севере котла по батарее, двадцать пять человек которой уже погибли, был открыт огонь из гранатометов, который уже ничего не мог сделать мертвой батарее. Когда пришли русские танки, им уже не надо было месить гусеницами окопы – на краю воронки сидели два последних солдата, оружия у них в руках не было, а глаза смотрели в никуда. Им уже все было безразлично.
…в группу армий «Дон» явились два исследователя Гималаев, чтобы поделиться своим опытом относительно пригодности и использования концентратов.
…генерал-полковник Паулюс приказал передать Красной армии русских военнопленных, находившихся в лагере под Вороновом.
…начальник оперативного управления командования сухопутных войск положил на стол своему первому офицеру штаба листок бумаги, на котором был текст приказа, составленного и подписанного лично Гитлером. При этом генерал Хойзингер сказал:
– Начальник Генерального штаба желал бы, чтобы этот приказ, который мы, к сожалению, должны издать, был издан так, чтобы не было ни малейшего намека на участие в этом Генерального штаба сухопутных войск. В анналах военной истории должно быть четко указано, что «он» один несет за это ответственность.
…приказ без заголовка, номера и без занесения в секретный журнал был передан графом Кильманнсеггом телеграфистам, после чего проект приказа и телеграфные ленты были уничтожены, так что у командования сухопутных войск не осталось ни одного документа, в котором бы говорилось об издании данного приказа.
…телеграфист передавал 6-й армии ответ Гитлера:
«Капитуляцию запрещаю. Армия удерживает свои позиции до последнего солдата и до последнего патрона, и, проявляя героическую стойкость, вносит незабываемый вклад в создание фронта обороны и спасение Запада».
Драма на Царице
В середине третьей недели января на Южном фронте впервые появились русские парламентеры. Они пришли с белым флагом около десяти часов утра с высоты, располагавшейся южнее Царицы, среди них находился трубач. Через полчаса парламентеры подошли к позициям 371-й пехотной дивизии, остатков 297-й дивизии. Постовые не открывали по ним огонь, но и близко к позициям не подпустили. «С вами нет офицера», – было сообщено русским.
В двенадцать часов они пришли вновь, на этот раз это были три солдата во главе с майором гвардейской дивизии. «Дальнейшее сопротивление бесполезно, – переводил русский фельдфебель, – 26 января мы предпримем мощное наступление на немецкие южные позиции. Вы сами можете прикинуть, что от вас после этого останется. Красная армия предлагает вам почетную капитуляцию, офицерам оставят их шпаги, все будут обеспечены достаточным питанием, а раненым будет оказана медицинская помощь».
Приказ по армии от 9 января гласил: «Парламентеров выпроводить, открыв предупредительный огонь».
9 января солдаты еще имели в день по два куска хлеба, а в сумках был большой запас патронов, и 9 января половина личного состава каждой роты еще не лежала под снегом.
Русских выслушали, но решение не было принято, после чего лейтенант артиллерии и старший лейтенант 523-го стрелкового полка проводили парламентеров через свой участок фронта.
В бункере, в котором стояли кровати из досок и столы из ящиков, состоялась беседа. Вокруг стола, сколоченного из досок, на ящиках из-под боеприпасов сидели командир 4-го корпуса генерал Пфеффер, командир 71-й пехотной дивизии генерал фон Хартманн, командир 371-й пехотной дивизии генерал Штемпель и начальник Генерального штаба 4-го корпуса полковник Кроме.
Когда-то в подчинении этих трех генералов было шестьдесят тысяч солдат, имевших отличное оружие и достаточно техники, теперь же они командовали (если их можно было назвать командующими) толпой людей, насчитывавшей тысячу восемьсот человек.
Появилась бутылка, которая пошла по кругу. Пили из полевых кружек и ничего при этом не говорили.
Через некоторое время к ним присоединились немецкие офицеры, проводившие майора и трех солдат с белым флагом. В руках офицеры держали колбасу и несколько буханок хлеба.
– Это прислали русские, – сказал лейтенант.
– Срок принятия решения о капитуляции истекает 25 января в десять часов утра, – добавил старший лейтенант. – Капитулировать должна не только 371-я дивизия, но и весь корпус. Русские не хотят дальнейшего кровопролития.
В бункере воцарилась гнетущая тишина, оба офицера стояли рядом, держа в руках колбасу и хлеб.
– Я не собираюсь капитулировать, – произнес генерал Пфеффер и в подтверждение своих слов постучал кружкой о доски стола. – У 4-го корпуса приказ – держать южный участок фронта до последнего солдата, и этот приказ будет выполнен.
Генерал встал, обошел один раз вокруг стола и вновь занял свое место.
Похудевший командир 71-й Нижнесаксонской дивизии даже не вынул рук из карманов шинели.
– О капитуляции не может быть и речи, тем более о сдаче в плен русским.
Генерал Штемпель медленно пил, затем посмотрел на Хартманна и кивнул:
– Я того же мнения, Хартманн.
– 4-й корпус отказывается капитулировать, – громко и решительно произнес седовласый
шестидесятилетний генерал. На этом разговор был закончен, оба офицера ушли, захватив с собой колбасу и хлеб.
Подвалы смерти
Практически все дома в городе были превращены в груды развалин или руины, но большинство подвалов все же уцелело. Стены, рушившиеся от разрывов снарядов, падали на них и тем самым создавали покрытие, защищавшее от дальнейшего обстрела. В последние дни битвы эти подвалы приобрели печальную известность.
Одно перечисление зданий, под которыми находились подвалы, заняло бы несколько страниц, поэтому ограничимся упоминанием лишь нескольких из них. Тот, кто попадал в какой-либо подвал, терял всякую надежду когда-нибудь выбраться оттуда живым. Так было со зданиями тракторного завода и тюрьмы ГПУ, с подвальными помещениями театра и здания милиции, библиотеки и магазина по продаже кожаных изделий. Подвалы, в которых размещалась местная комендатура и бункер Тимошенко, мало чем отличались от подвалов музея и электростанции.
Убежища, где люди скрывались от разрывов бомб и снарядов, становились медицинскими пунктами и лазаретами, которые, в свою очередь, превращались в итоге в преисподнюю, где люди умирали как в одиночку, так и целыми группами.
В подвалах здания купца Симоновича лежали восемьсот солдат, прислонившись к стенам или прямо на полу в центре сырых помещений. Люди лежали на ступеньках и заполняли проходы, при этом уже никто не считался с тем, у кого какое звание и должность – знаки различия опали с них, как сухие листья с деревьев. В подвале Симоновича закончился их жизненный путь, и если еще и существовали между ними различия, то они заключались в степени ранения и количестве часов, сколько кому оставалось прожить. Различия были и в том, как умирал тот или иной солдат.
На лестнице кто-то умирал от дифтерии, рядом лежали трое, которые давно уже были трупами – просто никто этого не заметил, так как было темно. Сзади кричал унтер-офицер, которого мучили жажда и боль: его язык, раскаленный, как кусок железа, вывалился изо рта, а ступни уже начали гнить.
На стене центрального подвала в консервной банке горел фитиль, издававший зловоние. Пахло керосином, протухшей кровью, горелым человеческим мясом, застарелым гноем и разлагающимися телами. Ко всему этому примешивался запах йодоформа, пота, экскрементов и нечистот.
Спертый воздух давил на сердце и легкие, в горле першило, многие страдали тошнотворной икотой, на глазах выступали слезы.
Кожа покрывалась волдырями и слезала с тел, как шелуха; пораженные столбняком, люди орали как звери – на теле образовывались гнойники и грибки. Кто-то задохнулся, у кого-то парализовало дыхание, другой трясся в лихорадке, звал свою жену, проклинал войну и взывал к Господу Богу. Люди умирали от сыпного тифа, воспаления легких и инфекций. В углу умирал ефрейтор со вздутым животом и опухшими ногами, умирал молча, не прося о помощи, не шевелясь, с открытыми глазами и скрещенными на груди руками. С другой стороны входа, за лестницей, бился об пол молодой солдат двадцати лет, на его губах выступила пена, а глаза дико вращались, но вскоре он затих – смерть избавила его от судорог и болей.
Есть было нечего, а если у кого и была еда, то тот боязливо прятал ее – в темноте этих подвалов человеческая жизнь не стоила и куска хлеба. Понять это сможет только тот, кто сам однажды голодал и кто знал и знает, что значит крошка хлеба.
Самым страшным были вши, которые вгрызались в кожу и проникали в раны, лишая людей сна. Тысячами они покрывали тела людей и остатки одежды, и только после того, как наступала смерть или начиналась лихорадка, они покидали тело, как бегущие крысы покидают тонущий корабль. Омерзительная, кишащая масса этих тварей перебиралась к тому, кто лежал рядом и был еще жив, и прочно обосновывалась на новом месте. И не было никого, кто мог бы помочь этим несчастным.
Там, где было возможно, мертвых относили во двор или складывали их как бревна в воронке от взорвавшейся бомбы. Однажды в подвалах Симоновича появился врач, но он просто искал убежища во время бомбовой атаки, начавшейся в тот момент, когда он направлялся к «своему» подвалу, где его так же ждали и звали, как и здесь. Правда, он и у себя мог оказать помощь далеко не всем – страданий и боли было слишком много.
Тот, чей мозг еще работал, мог предположить, когда наступит его конец, и при этом он знал, что бессмысленно кричать и шуметь, а также сопротивляться.
Собственно, кому или чему сопротивляться?
Умирали многие, и, прежде чем кто-либо замечал, что его сосед уже мертв, проходили часы и дни. Поскольку тела никто не выносил, их передавали от одного к другому, перекатывая, как мешки, через людей, которые еще могли подняться, через все помещение, проходы, горы лохмотьев и зловоние. Так трупы достигали стены, где их протискивали в отверстие, откуда они скатывались в воронку от двухсотпятидесятикилограммовой бомбы. В воронке уже лежали сотни трупов, среди которых попадались еще теплые тела, но они принадлежали тем, у кого уже не было сил издавать какие-либо звуки.
Перед входом в подвал Симоновича ждали уже другие и по возможности пытались проникнуть в помещение, и никого из них не удивляло, что из подвала еще ни разу никто самостоятельно не вышел – они все равно старались войти в него. Мертвых не считали и не снимали с них личные знаки, лишь иногда заглядывали в их сумки в надежде найти там немного хлеба. Никого из новичков не интересовало, от чего умер тот или иной солдат, – главное, что люди умирали быстро, а для ожидавших снаружи на ледяном ветру это означало, что каждый раз освобождалось еще одно место.
Умирали не только в подвалах Симоновича, умирали везде. По усталым, обессилевшим телам людей прокатилась волна агонии, они уже ничего не боялись. В подвалах не было ни страха, ни паники, и здесь им не приходилось быть свидетелями того, как падает дисциплина среди офицеров штабов там, на поверхности. В подвалах они уже не держали палец на спусковом крючке и уже не сидели в своих ледяных норах, как те, у которых закончились последние патроны.
«То, чем нам каждый раз придется жертвовать в отдельных случаях, – не важно, это скоро забудется». Эти слова произнес когда-то Гитлер.
Так это было на самом деле
То, что передавали по радио, печатали в прессе, показывали на фотографиях и в кино и что содержалось в ежедневных сводках Верховного командования вермахта, на самом деле не соответствовало действительности. С фронта, однако, приходили письма и возвращались раненые, поэтому время от времени до немцев в Германии все же доходила информация, содержавшая достоверные факты. Люди сравнивали эту информацию с той, которую они получали из официальных источников, и обвиняли во всем военных корреспондентов. Объяснялось это тем, что у людей не было четкого представления о всех трудностях, с которыми приходилось сталкиваться военным корреспондентам. Тот, кому довелось однажды увидеть списки погибших, представленных корреспондентами, был потрясен масштабами этих потерь.
«Рота пропаганды» была достаточно большим формированием, однако в ее состав входила всего лишь небольшая горстка военных корреспондентов. «Горстка солдат, – писал однажды один из них, – это десять человек». В Сталинграде остались три такие «горстки» военных корреспондентов, половина четвертой осталась в живых, но прежде, чем тридцать человек уже не в состоянии были держать в руках перо, фотоаппарат или камеру, они снимали, фотографировали, говорили и писали правду о Сталинграде.
Материал, который они представляли, не доходил до немецкого народа – «об этом заботились» офицеры цензуры и штабные офицеры групп пропаганды со своими красными карандашами, министерство пропаганды, складывавшее материалы в свои несгораемые шкафы, отдел цензуры верховного командования вермахта и лично сам министр пропаганды, принимавший соответствующие решения.
19 ноября 1942 года в донесении одной из рот, полученном из Сталинграда, говорилось следующее:
«Если нам не удастся удержать Сталинград или очистить его от русских, война для нас окончательно проиграна».
На вопрос «Почему битва в Сталинграде длится так долго?» один из корреспондентов ответил: «Можно было бы написать тысячу страниц с указанием причин, и каждая следующая страница была бы важнее предыдущей. На первой странице было бы написано: русский всегда был хорошим солдатом, беспрекословно выполнявшим приказ любого начальства и покорявшимся своей судьбе, кроме того, он всегда был неприхотлив. Мы говорим о сильном сопротивлении русских, принимая во внимание только количество их танков, орудий и мощность оружия. И здесь мы совершаем ошибку, так как не учитываем характер самого русского человека – именно благодаря ему оказалось возможным такое активное и мощное сопротивление».
Вступая в войну, Сталин произнес слова девиза: «Эта война – война моторов. У кого их будет больше, тот и победит».
Эти слова вселяли в русского солдата на фронте спокойствие и уверенность. Он знал, что перед ним – его танки, за ним – катюши и бог войны – артиллерия, да и гранат было достаточно.
Военные корреспонденты писали из Сталинграда:
«Пример Сталинграда следовало бы упоминать на уроках в немецких военных школах как образец плохого военного искусства».
«Передача по радио в канун Рождества была для войск ударом в лоб».
«Если Западу когда-нибудь будет грозить гибель, то никакие жертвы Сталинграда не смогут предотвратить это».
«Единственным требованием военного командования, которое когдалибо имело под собой реальную основу, был бы приказ командующего 6-й армии: «Оставить Сталинград и отступать за Дон».
«Уничтожение 6-й армии является, как кажется, неизбежным следствием операции, начавшейся 19 августа».
«Войска понесли большие потери и изрядно устали, с такими дивизиями невозможно проводить какую-либо крупную операцию. Единственное, что могло бы спасти ситуацию, – это свежие силы, вооруженные таким же оружием и имеющие достаточное количество боеприпасов».
«Потери в два раза превышают прибывающие новые части. Можно подсчитать, сколько еще будет потерь».
«Самообладание и твердость каждого отдельного солдата выше всякой похвалы. Если кто-либо возразит – он не достоин быть немцем».
«Пребывание любого солдата в Сталинграде оправдает все его неблаговидные поступки, совершенные им прежде».
«Солдаты 6-й армии «пожертвовали» Германии 3,5 миллиона марок, не получив необходимую «зимнюю помощь».1 Эта сумма соответствует восьмимесячному денежному довольствию. Не часто встретишь в военной истории такой случай, чтобы армия финансировала свою собственную гибель».
«На северном участке фронта в одной дивизии за один день погибли двести шестьдесят человек, двести шестьдесят раз наступала смерть отдельного человека».
«То, что здесь ежедневно происходит, должно быть рассказано на страницах истории как о храбрых и самоотверженных людях».
«Капитуляция исключена»
Сталинград представлял собой громадное поле руин, на котором стояли дома с зияющими оконными проемами или жалкие, еще дымящиеся остатки этих домов. Во дворах и на улицах лежали солдаты, которые уже никогда не поднимутся, их могли быть сотни или тысячи – никто не занимался подобными подсчетами. Между руинами бродили люди в поисках чеголибо, что могло им еще пригодиться, но они напрасно искали, как и напрасно пытались понять причину своих страданий.
«Капитуляция исключена, сражаться до последнего патрона и до последнего солдата. Бороться за каждый метр, защищать каждый командный пункт». Такой приказ получили командиры корпусов, передали его в дивизии, откуда он далее был передан в те подразделения, с которыми еще можно было связаться. Приказ был ясным и недвусмысленным, однако командиры частей выражали большое сомнение относительно возможности выполнения данного приказа. Сопротивление давно уже не было военной необходимостью.
– Произошло то, что должно было произойти, – сказал Шлиффен.
Высоты 12, 104 и 107 были разбиты, взрывы снарядов сровняли их с землей, ничего живого там не осталось. Части сражались, открывая огонь по всему, что оказывалось в поле зрения, как было приказано. Кроме того, «впереди» можно было еще достать еду – это была еще одна причина для того, чтобы капитулировать только тогда, когда русские окажутся в тылу. Командование редко получало донесения о таких случаях, и на картах еще были обозначены те боевые группы и полки, в которых оружие было сложено в кучи.
В вечернем донесении армии от 28 января говорилось:
«Мощный прорыв противника вдоль железнодорожной линии Гумрак —Сталинград расколол фронт армии на участки: северный котел с 11-м корпусом, центральный котел с 8-м и 51-м корпусами и южный котел с командным пунктом и остатками армии. 14-й и 4-й корпуса лишились своих частей. Армия предпринимает попытки создать новый фронт обороны на северной окраине котла и на западном предполье. Армия предполагает, что ее сопротивление окончательно будет сломлено до 1 февраля».
1
Форма помощи вермахту в фашистской Германии.
В северный котел были оттеснены 11-й армейский корпус вместе с 60-й моторизованной дивизией, а также с остатками 16-й и 24-й танковых дивизий; 389-я дивизия оставалась на своих старых позициях на высоте рядом с кирпичным заводом, а остатки 100-й дивизии закрепились на оборонных позициях в южной части «Красной баррикады».
В котле «Центр» располагались части 113-й и 76-й пехотных дивизий, в то время как четыреста солдат 384-й дивизии заняли позиции у железной дороги западнее склада горючего. 305-я дивизия, фронт которой был обращен в сторону Волги, отражала сильные атаки русских, наступавших со стороны гвоздильной фабрики. Остатки 29-й и 3-й моторизованных дивизий, ведя бои, отступали на восток, пробираясь через нескончаемые руины. Штаб 14-го армейского корпуса располагался недалеко от фабрики алкогольных напитков, от 4-го корпуса осталось одно только название. У генерала Пфеффера уже не было дивизии.
Вокруг командного пункта 8-го корпуса сгруппировались двести солдат хорватского пехотного полка. 79-я и 295-я пехотные дивизии занимали свои позиции с фронтом в сторону Волги.
Командование армии находилось в южном котле. Теперь армия располагала лишь разрозненными подразделениями, да и те уже были далеко не в полном составе. Оставались еще одна боевая группа 71-й пехотной дивизии и такая же группа 371-й дивизии. Свой последний командный пункт командование армии разместило среди руин полностью сгоревшего универмага; большая лестница, которая вела на верхние этажи здания, повисла в воздухе, прилегающие стены были разрушены, но подвалы выдержали артиллерийский обстрел и сохранились. Время от времени в развалинах универмага раздавались взрывы гранат – русские хорошо пристреляли свои гранатометы, поэтому огонь был довольно точным.
В самом дальнем помещении подвала располагалась квартира генерал-полковника Паулюса, рядом обосновался начальник штаба. Через два помещения разместился командир 71-й дивизии, которому по рации присвоено звание генерал-майора. В третьем помещении находилась радиостанция армейского полка связи, а напротив нее – командный пункт 71-й пехотной дивизии.
Командующий уже не проявлял никакой инициативы. Сжавшись в комок, он сидел в своем помещении на походной кровати, связь с северным котлом и командным пунктом группировки «Центр» поддерживал по рации генерал Шмидт. Был еще один человек, державший себя в эти тяжелые дни с достоинством, – это был генерал-майор Роске.
В последние часы все имевшиеся подразделения превратились во временные боевые формирования и боевые группы, что было понятно. Связь осуществлялась только между опорными пунктами, в которых находились писари, связисты, люди из тыловых подразделений и водители. О какой-либо боеспособности не могло быть и речи.
Несмотря на все это, оборона трех котлов доставила наступавшим русским дивизиям довольно много хлопот, прежде чем они добились успеха. Лучше всего об этом свидетельствует тот факт, что период времени, в течение которого Красная армия стремилась достичь своей цели, был отмечен ожесточенными боями и отчаянным сопротивлением. Двадцать дней (начиная с первого дня крупномасштабного наступления) понадобилось превосходящим силам русских для того, чтобы сломить последнее сопротивление. Ежедневно наступавшие русские части преодолевали в среднем три с половиной километра.
С каждым часом жертв становилось все больше, так как из-за сильной концентрации войск на небольшом участке количество потерь увеличивалось. Среди сражавшихся находились и те, кто должен был заботиться о продовольствии, а также раненые.
Начальник Генерального штаба издал приказ: «Продовольствие выдавать только тем частям, которые непосредственно участвуют в боевых действиях», что сразу поняли снабженцы, когда пытались получить пайки для раненых и больных, находившихся среди руин и
в подвалах. Аэропорт Сталинградский – последняя связь по воздуху с внешним миром – уже 23 января был захвачен русскими.
О сообщении Верховного командования вермахта войска также ничего не знали, они бы его и не поняли: «Несмотря на большие потери и лишения, обороняющиеся части в районе Сталинграда отбивают все атаки противника».
В ставке фюрера начальник Генерального штаба сухопутных войск вместе с главными офицерами оперативного отделения добровольно перешли на голодный паек сталинградской армии, но через шесть дней прервали эту «диету», поняв, что такое питание привело бы к неработоспособности всего Генерального штаба. В то же время начальник штаба оперативного руководства вермахта подписал постановление, в котором, в частности, говорилось: «Источником стойкости и самопожертвования действующей армии является исключительно национал-социализм».
28 января в котел были сброшены с воздуха две тонны груза снабжения, после чего рейхсмаршал Геринг послал в Сталинград следующую радиограмму:
«Когда-нибудь о борьбе 6-й армии будут говорить с гордостью, называя ее Лангемарком (пехотная дивизия СС, состоявшая из добровольцев. – Примеч. пер.) – из-за презрения к смерти, крепостью – из-за твердости духа, Нарвиком – из-за храбрости, Сталинградом – из-за принесенных жертв».
Об этом окруженные войска ничего не знали, и лишь немногие слышали вечером 30 января речь рейхсмаршала по немецкому радио:
– Наступил день, когда немецкие мотопехотные части впервые ворвались в цитадель Сталинграда и прочно закрепились на берегах Волги. Это будет самым великим и героическим сражением в истории Германии. То, что совершают там наши моторизованные и инженерные части, артиллеристы и зенитчики, от генерала до последнего солдата, является исключительным примером доблести. Со стойким мужеством, обессиленные и истощенные, они сражаются с мощным противником, имеющим большой перевес в силах. Через тысячу лет каждый немец с благоговейным трепетом и глубоким уважением будет говорить об этом сражении и помнить, что, несмотря ни на что, Германия одержала там победу.
… и сейчас, и через несколько дней можно будет говорить о героической борьбе на Волге: «Если ты приедешь в Германию, скажи там, что ты видел, как мы оставались лежать на земле в Сталинграде, и мы делали это ради Германии, как этого требовал от нас закон чести и войны». Тяжело бывает каждый раз, когда слышишь, что гибнет немецкий солдат, будь то под Сталинградом, в пустынях Африки или на ледяных равнинах Севера, но если бы мы, солдаты, не были готовы отдать свою жизнь, то не следовало бы быть солдатом, можно было бы просто уйти в монастырь.
Обстановка 26 января 1943 года
И этот человек, взявший на себя обеспечение по воздуху 6-й армии, сказал далее:
– Если солдат идет на поле брани, он должен учесть вероятность того, что уже не вернется, а если он все же возвращается, то может благодарить судьбу за то, что ему сильно повезло.
В ответ на эту речь 31 января из северного котла была послана радиограмма с более чем кратким текстом:
«Преждевременные надгробные речи нежелательны».
Когда передавали по радио эту надгробную речь, остатки дивизий еще держали свои винтовки и автоматы на изготовку, солдаты стояли позади своего последнего орудия или умирали в подвалах смерти. В окружении люди знали, что от них отказались, но то, что этот отказ прикрывали, а ужасную смерть солдат приукрашивали высокими словами о долге и чести, вызывало у людей чувство глубокого отвращения.
Капитуляция котла Центр
Котел северо-западнее собора был первой территорией, на которой для немецких частей все закончилось. Наступление русских началось одновременно с севера и запада в направлении 113-й дивизии и ударом с фланга смяло узкий фронт 76-й пехотной дивизии. Вечером русские танки стояли в тылу 305-й дивизии и заняли юго-западные кварталы города. Штаб 14- го танкового корпуса, оказавшись в безнадежном положении, капитулировал один, без войск и вооружения, командные пункты 8-го и 51-го корпусов в результате массированного наступления были оттеснены на узкий участок.
30 января один «Т-34» стоял перед командным бункером и требовал сдаться в плен. Побежденные части бросили оружие, так как каждый час сопротивления приносил все больше и больше жертв. 31 января капитулировал 51-й корпус. Каждый сдавался в плен сам, никаких бумаг никто не подписывал. В плену в эти дни оказались генерал Пфеффер, генерал фон Зейдлиц, генерал Шлёмер, генерал-лейтенант Занне, генерал-лейтенант Лейзер, генерал-лейтенант фон Даниельс, генерал-лейтенант Дебой и генерал д-р Корфес.
За два часа до того, как наступил конец в котле Центр, армия, не зная о происходивших событиях, послала в ставку следующую радиограмму:
«Остатки 6-й армии, разделенные на три котла, сжаты на небольшом участке; удерживают еще несколько улиц западнее вокзала и южнее водопроводной станции. 4-й армейский корпус уже не существует. 14- й танковый корпус капитулировал. Между 8-м и 51-м корпусами и командованием согласованности нет. Катастрофа неизбежно наступит менее чем через 24 часа».
Командование 6-й армии спустило флаг
Уже во второй половине дня 30 января ударные части Красной армии прорвались на Красную площадь, задержать наступление катастрофы было уже невозможно. Войска практически не открывали огонь, все ждали того, что неизбежно должно было произойти. Оказывать какое-либо сопротивление было бессмысленно, взятие в плен командования армии можно было бы оттянуть на несколько дней, но за эти несколько дней вряд ли что-либо можно было изменить.
В середине дня 31 января командир кольца окружения генерал-майор Роске имел беседу с командующим. Роске понадобилось четверть часа, чтобы сказать все, что он хотел. Фельдмаршал сидел на походной кровати в своем помещении с закрытыми глазами.
– Я все понимаю, – сказал Паулюс. Насколько командующий все понимал, было видно из принятого им решения и радиограммы, посланной в группу армий. Конец уже наступил. Последний шаг он поручил сделать начальнику Генерального штаба.
– Ради бога, установите связь с русскими. – С этими словами начальник Генерального штаба обратился к радистам. То же самое пытался сделать командир 4-го артиллерийского корпуса.
– Войска защищают каждый командный пункт, – заявил еще шесть дней назад генерал Шмидт, но о последнем командном пункте сказать этого, пожалуй, уже было нельзя. Прожекторы 104-го зенитного полка освещали громадную площадь, покрытую снегом, – это был единственный свет в ночи, дававший ориентацию не только для самолетов, сбрасывавших груз, но и для русской артиллерии. Кто к тому времени уже погиб – тот погиб, никто уже не смог бы назвать их имена, и никто не задавался вопросом, где они остались лежать, и ни для кого уже не было важно, сколько было убитых – одной тысячей больше, одной меньше.
И еще раз на обреченную на смерть армию снизошла «сверху» благодать в виде присвоения очередных воинских званий. Генерал-полковнику Паулюсу было присвоено звание генерал-фельдмаршала. Он никогда не видел маршальский жезл, но рядом с его кроватью символически лежал пистолет.
– В военной истории Германии не было еще ни одного немецкого фельдмаршала, который сдался бы в плен, – сказал накануне Гитлер, обращаясь к фельдмаршалу Кейтелю.
Командиру 8-го корпуса генералу Гейту было присвоено звание генерал-полковника, генерал-лейтенант Шмидт стал генералом рода войск. Присвоение званий ста десяти офицерам вплоть до генерал-майора осталось лишь на бумаге.
Те офицеры, кого касалось присвоение звания, так об этом и не узнали. Были радиограммы и героического содержания.
«Немецкий народ во все времена будет чтить в своей памяти героическую борьбу своих сыновей на границе между Европой и Азией», – передала радиограммой группа армий.
Сам рейхсмаршал Геринг увенчал свою надгробную речь словами: «6-я армия может считать за честь для себя то, что она спасла Запад».
6-я армия также отправила несколько радиограмм в ту даль, которая для воевавших в Сталинграде символизировала Германию.
«12.18. Отбросить русских с Красной площади возможности уже нет, из казармы инженерных войск – сомнительно, из тракторного завода – маловероятно».
«12.30. Вражеские силы стоят в непосредственной близости. Исход сражения не вызывает никаких сомнений».
15.10. От командования 6-й армии 8-му авиационному корпусу, 129-му батальону связи ВВС о 9-й зенитной дивизии:
«Остатки командования дивизии в Сталинграде докладывают сегодня о своем «снятии с учета». Всего доброго и привет Родине. Ваксланд, старший лейтенант».
«19.40. Кругом бродячие солдаты, сражающихся осталось немного, командование подразделений покидает штабы, русские танки осуществляют прорыв. Все идет к концу».
В последние дни в оставшихся подразделениях армии прошла еще одна волна уничтожения: все, что не было непосредственно связано с продовольствием или боеприпасами, было уничтожено или разрушено.
«Никакие бумаги, никакая боевая техника, ставшая неподвижной, не должны попасть в руки врага, все упряжки лошадей и машины, а также рации, шифровальные машины, кодированные и секретные журналы должны быть уничтожены».
Все, что подлежало уничтожению, взрывали, поджигали или разбивали. Семь дней назад, когда люди в той ситуации испытывали еще нерешительность и даже робость, уничтожение собственного технического имущества представлялось довольно трудным делом, после второй и третьей атаки русских сомнений становилось все меньше. Сегодня же уничтожение боевой техники стало таким же естественным процессом, как еда и питье.
На линии фронта обороны бреши увеличивались, на решающем участке между театром и вокзалом войска сдали оружие. Пришли первые парламентеры, во главе которых был капитан. Их отослали обратно со словами:
– Мы требуем штабного офицера.
Парламентеры пришли вновь, но на этот раз с ними был майор, форма которого произвела должное впечатление.
Все проходило довольно спокойно. Русские требовали безоговорочной капитуляции без ведения каких-либо дополнительных переговоров. То, что говорили русские, переводил переводчик, с немецкой стороны отвечал генерал Шмидт.
Вся беседа длилась не более десяти минут, после чего начальник Генерального штаба удалился в соседнее помещение и доложил командующему:
– Русские здесь, – и после небольшой паузы спросил: – Разрешите спросить, господин генерал-фельдмаршал, имеете ли вы что-нибудь сказать?
Из темного угла помещения, которое освещал лишь слабый свет от радиоприемника, ответа не последовало. Генералу-фельдмаршалу нечего было сказать, и он также ничего не подписал.
Никто не знал, какие мысли скрывал этот высокий лоб.
Может быть, тридцать четыре месяца назад в Дюссельдорфе наступил тот самый час, с которого для него начался Сталинград?
…закрытые глаза Паулюса читали слова, которые он написал в мае 1942 года в военной газете, обращаясь к своим солдатам: «Советский солдат умеет умирать, но вы научились побеждать».
…думал ли он о приговоре, который вынесет ему история, о границе между долгом безоговорочного послушания и собственной совестью, взывавшей к его человеческим чувствам, думал ли о том, что по суровому закону котла никто не мог быть выпущен из него, о том, что товарищество, храбрость и дисциплина ценятся высоко, а трусость, непослушание и недостойное поведение заслуживают самого сурового порицания?
…пережил ли фельдмаршал в эти часы еще раз те страдания, которые выпали на долю его армии, видел ли он перед собой лица, которые уже не были лицами людей, а лишь изображением того, что невозможно было высказать словами, думал ли он о дорогах, усеянных трупами, об оврагах, заполненных мертвыми солдатами, о том кровавом бремени, которое ему придется нести на себе всю жизнь, или об отпущении грехов?
Через два года бывший командующий 6-й армией, находясь в Нюрнбергской тюрьме, на вопрос немецкого журналиста «Господин фельдмаршал, что с вашими солдатами?» ответил: «…Скажите их матерям, что у них все хорошо». Он забыл добавить: «…под землей».
Думал ли он о Сталинграде, который для каждого начался по-разному, но закончился для всех одинаково, о смысле борьбы в разрушенном городе, о том смысле, который нельзя было объяснить никакими теориями, как это делали схоласты, которые всегда пытались объяснить веру, а не сам мир с его естественными процессами?
А может быть, это были и совсем простые мысли: о родине, об уютном местечке в углу комнаты, о жене и детях?
Вместе с парламентерами в здание одновременно проникли русские части, после чего русские, немецкие и румынские солдаты перемешались друг с другом. В это время фельдмаршал высказал пожелание, которое генерал Шмидт передал парламентерам: «Командующий желает, чтобы к нему относились как к частному лицу, и не хотел бы идти через весь город пешком».
В то же самое время с радиостанции военного коменданта были отправлены еще две радиограммы в группу армий и в ставку фюрера. Текст первой был следующим:
«6-я армия, сохраняя верность военной присяге и помня о своей высокой и важной задаче, держалась до последнего солдата и последнего патрона за фюрера и Отечество. Паулюс».
На столе начальника связи лежал текст еще одной радиограммы от 29 января, подписанной командующим:
«Фюреру.
По случаю годовщины Вашего прихода к власти 6-я армия поздравляет своего фюрера. Над Сталинградом еще веет знамя свастики. Пусть наша борьба для живущих ныне и грядущих поколений будет примером того, что даже в самой безнадежной ситуации никогда нельзя капитулировать – только тогда Германия победит. Хайль, мой фюрер!
Генерал-полковник Паулюс. Сталинград,
29 января 1943 года, полдень».
12 февраля 1946 года бывший командующий 6-й армией, выступая в качестве свидетеля на Нюрнбергском военном трибунале, сказал: «Я могу сказать об этих телеграммах, в которых прозвучали слова преданности, только то, что в них была сделана попытка наполнить хоть каким-то смыслом все страдания и смерть солдат. Именно поэтому об этих вещах в телеграммах говорилось как о героизме, который навсегда должен был остаться в памяти немцев. Я сожалею, что тогда, руководимый обстоятельствами и исходя из всей ситуации, я разрешил послать эти телеграммы».
В 5.45 антенна радиостанции командования излучала волны, по которым передавалась последняя радиограмма:
«Русские стоят перед бункером, мы приступаем к уничтожению». И радист, посылая эту радиограмму, в конце текста самостоятельно поставил две буквы
«cl», что на международном радиоязыке означало: «Это последняя передача данной радиостанции».
Спустя несколько секунд под ударами топора затрещали передатчики и приемники, все кабели и провода превратились в беспорядочную кучу, которую уже невозможно было распутать, а электронные чудо-лампы, с помощью которых в эфире так много говорилось о страданиях и горе, лишились своих огоньков и испустили последний дух.
В 6.00 в Ангербурге была получена радиограмма с открытым текстом:
«6-я армия капитулировала. Надо надеяться, что катастрофа в Сталинграде послужит фюреру поводом для того, чтобы в будущем он больше прислушивался к советам своих генералов».
Никто не знает, кто послал эту радиограмму, но эти слова могла бы сказать вся армия, и они были так же правдивы, как и текст радиограммы, посланной начальником армейской службы связи в 601-й полк связи Верховного командования:
«Если мы не погибнем, у нас останется воля к жизни и желание вновь увидеться со своими родными».
В трофейном автомобиле 4-го армейского корпуса генерал-фельдмаршал Фридрих Паулюс отправлялся в плен, а вслед за ним тянулась длинная вереница людей – остатков разбитой
армии. Стрелки сталинградских роковых часов показывали без одной минуты двенадцать.
Конец северного котла
31 января начальник армейской службы связи передал документацию по радиосвязи в северный котел, уполномочив тем самым 11-й корпус как оставшуюся от 6-й армии часть взять непосредственно на себя дальнейшую служебную связь с группой армий.
Это было его последнее служебное распоряжение.
На левом фланге северного котла действовали еще части 16-й и 24-й танковых дивизий. Вокруг тракторного завода сгруппировались остатки 76-й пехотной дивизии, 113-й дивизии и еще боеспособные части 60-й мотострелковой дивизии. Фронт 389-й пехотной дивизии был обращен к Волге, и между ее частями и за ними на каждом втором доме (если так можно было назвать оставшиеся развалины) развевался флаг с красным крестом или кусок материи, похожий на него. Горстка пехоты закрепилась в этих развалинах, где еще присутствовали генералы, но они не лежали за пулеметом, как об этом передавало немецкое радио. Солдаты, обосновавшиеся среди руин, считали каждый патрон, прежде чем нажать на спусковой крючок.
Смерть широким фронтом шагала дальше, боевые группы и временные боевые формирования взрывами снарядов были разорваны в клочья или погребены под руинами домов, на улицы и дома обрушивались тонны огня, а поскольку борьбу надо было вести до последнего патрона, то погибли еще четыре тысячи солдат.
Решающий удар наступления был совершен с запада и был направлен в сторону фронта танковой дивизии. Это было в тот день, когда полковник Белов обратился к генералу Ленцки:
– Господин генерал, надо прекращать сопротивление, меня не волнует то, что о нас будут говорить потом, сейчас речь идет о жизни наших солдат.
Но генерал Ленцки не прекратил сопротивление.
– Доложите командиру корпуса, Белов, что я ничем не могу им помочь.
Полковнику фон Белову не пришлось передать эти слова командиру корпуса, так как на следующий день Северного фронта уже не существовало.
Один раз линия переднего края обороны была перемещена назад на четыреста метров, но в пять часов утра фронт 60-й мотострелковой дивизии был прорван, и через полчаса русские танки находились уже в тылу 79-го мотопехотного батальона. В 16-м артиллерийском дивизионе стрельбу вела только одна гаубица, а стрелки-мотоциклисты вели огонь из пехотного оружия до тех пор, пока не кончились патроны. Справа от участка прорыва русских шквал огня обрушился на семьдесят солдат мотострелковой дивизии из Данцига, потом еще раз и еще дважды. После этого обстрела семь солдат прожили немного дольше, чем остальные шестьдесят три, – на целых полчаса. Русским уже не нужно было особо стараться, чтобы обстреливать этот участок в четвертый раз.
Общая обстановка 2 февраля 1943 года
В ночь на 2 февраля оставшиеся в живых офицеры 16-й танковой дивизии собрались на командном пункте в подвале небольшой фабрики. Их было двадцать человек. Небритые, с длинными бородами и грязными повязками, покрытые грязью, одетые в маскировочные костюмы, плащи для водителей или штормовки. Когда вошел генерал, офицеры приложили руку к фуражке.
– Господа, борьба окончена. 6-я армия прекратила свое существование. Мы до конца исполнили свой долг, и я благодарю вас. Теперь в качестве последнего приказа я хотел бы освободить вас от ваших обязанностей. С этого момента каждый сам должен решать, что ему делать. Если кому-либо удастся прорваться к нашей линии фронта, передайте приветы родине.
Он пожал всем руки и поблагодарил еще раз лично каждого. После этого генерал, одетый в маскировочный костюм, направился в сторону тракторного завода, за ним последовал старший лейтенант Брендген.
– Останьтесь, Брендген. Вы должны выполнить мой приказ, даже если он последний.
Брендген приложил руку к фуражке и проводил взглядом генерала, исчезнувшего в руинах.
Среди многих тысяч убитых в маскировочных костюмах вряд ли можно было распознать генерала.
Вскоре после полуночи 11-й корпус получил из ставки фюрера следующую радиограмму:
«Немецкий народ ждет от Вас, что Вы так же выполните свой долг, как и весь личный состав южного котла. Каждый день, каждый час Вашей выдержки способствует созданию нового фронта».
То, что на самом деле происходило во всех трех окруженных группировках, в ставке фюрера не знали, войскам были посланы несколько радиограмм, содержавших высокопарные слова, которые никому не были нужны.
В ставку фюрера была также послана радиограмма из северного котла без подписи командира корпуса:
«Войска удивляются тому, что их командир до сих пор не награжден «дубовыми листьями».
В одиннадцать часов был открыт пулеметный огонь по тракторному заводу. Когда русские танки подошли с востока и севера к заводу и еще раз обстреляли его ураганным огнем, со стороны 24-й танковой дивизии, оставшихся частей 16-й танковой дивизии и 389-й пехотной дивизии ответных выстрелов уже не было: орудия были взорваны, оружие лежало в снегу, патроны все кончились.
В 11.15 северный котел послал последнюю радиограмму непосредственно Верховному командованию:
«11-й корпус до последнего солдата боролся с мощным противником, имевшим многократный перевес в силах. Да здравствует Германия».
Над Сталинградом – туман и красная дымка
Сообщение о капитуляции вызвало в Генеральном штабе сухопутных войск сильное замешательство, хотя ни для кого это не было неожиданностью.
Казалось, Гитлер оставался равнодушным к ужасной судьбе 6-й армии, при этом причины, на которые он ссылался для объяснения того, почему все так произошло, были теми же самыми, что и в конце ноября прошлого года и четыре недели назад: жертва 6-й армии была необходима для того, чтобы можно было создать новый фронт, а снабжение армии по воздуху сорвалось из-за погоды, в частности из-за рано наступившей, суровой и беспощадной русской зимы. Это была сила свыше, судьба отвернулась от Германии, пути Всевышнего неисповедимы.
Во второй половине дня 2 февраля генерал-полковник Цейтцлер передал Гитлеру сообщение о падении северного котла. На это сообщение Гитлер сказал: «Я не могу поверить, что Паулюс сдался в плен. У него был выбор между жизнью и бессмертием, неужели он, находясь у порога своего бессмертия, отказался от этого? Не могу думать о том, что фельдмаршал выбрал жизнь. Но 6-я армия не умерла, Цейтцлер, позаботьтесь о том, чтобы немедленно были сформированы новые дивизии».
В 15 часов того же дня на рабочем столе в командном пункте фельдмаршала Мильха лежало донесение с борта самолета-разведчика:
«Донесение 1711, радиограмма 1913, 14.06: В Сталинграде не наблюдаются никакие боевые действия».
Фельдмаршал был недоволен данным сообщением и отдал распоряжение о том, чтобы над территорией Сталинграда продолжали вести разведку. Был отдан также приказ послать в Сталинград десять самолетов для сброса груза снабжения и одновременно установить, остались ли еще какие-либо войска в обороне.
Восемь самолетов вернулись после выполнения данного задания и сообщили о результатах своих наблюдений: четыре самолета не заметили никаких движений на предполагаемом немецком фронте; пилоты двух самолетов не могли с уверенностью что-либо сообщить, экипажи двух других самолетов сбросили свой груз, так как вроде бы заметили с воздуха какоето движение.
После этого фельдмаршал Мильх приказал вылететь еще шести самолетам. Результат был получен около 22.00, текст написан кратко и сухо:
«Противовоздушная оборона очень сильна, обнаружить котел с воздуха уже невозможно, равно как и определить, с какой стороны ведется артиллерийский огонь, с вражеской или с нашей. Со всех сторон через город тянутся части противника как на лошадях, так и на машинах. Кругом хаотично взлетают сигнальные ракеты разных цветов и систем».
С этого момента «Юнкерсы-52» в район Сталинграда уже не летали. Сообщение с борта разведчика, полученное в 14.06, и результаты разведки второй группы «юнкерсов» вечером были переданы в ставку фюрера.
Через час на карте ставки 4/Ост небольшой голубой кружок, обозначавший район сосредоточения промышленных объектов Сталинграда, был перечеркнут красным карандашом – тот самый небольшой голубой кружок, который когда-то вмещал в себя двадцать две дивизии с 364 тысячами немецких солдат.
Гитлер оказался прав, его слова, звучавшие в его политических речах словно фанфары, подтвердились полностью: «Никакая сила не заставит немецкого солдата уйти с земли, на которую он пришел».
Часы жизни 6-й армии остановились, их механизм рассыпался.
Гибель дивизий была обусловлена многими факторами, которые перемешались друг с другом: нехватка боеприпасов, холод, голод, военное превосходство противника, стратегия ставки фюрера и отношение командующего и начальника Генерального штаба к таким понятиям, как послушание, дисциплина и верность долгу.
2 февраля в 12.35 группа армий «Дон» получила одну-единственную радиограмму:
«Высота облаков – пять тысяч метров, видимость – двенадцать километров, на ясном небе – отдельные, небольшие облака, температура – минус 31 °C, над Сталинградом туман и красная дымка. Метеостанция передала последнее сообщение. Привет Родине».
Эпилог
Орудия смолкли, но смерть еще не закончила свое шествие. В подвалах, шахтах, в степи и лагерях она еще долго будет спутником многих товарищей, и перед лицом смерти все вещи на этой земле теряли свою значимость.
Сталинград, бывший еще вчера передним краем обороны, по прошествии ночи превратился в перевалочный пункт. Для одних здесь жизнь закончилась, для других начиналась новая жизнь – многого в этой жизни уже не будет, останется лишь то, что вечно.
По матушке Волге вновь скоро поплывут корабли, которым не будет грозить огонь артиллерийских орудий; разрушенный путь у вокзала в Гумраке скоро будет отремонтирован, светофор, расположенный в четырех сотнях метрах от вокзала, через некоторое время будет показывать «Путь свободен»; в оврагах, в которых раньше нередко спасались от ночного обстрела, наступила тишина и покой, в воронках от разорвавшихся бомб и снарядов растет трава, в ключах бьет чистая вода, куры знают, кто у них хозяин, люди в своих домах вновь будут готовить обед в печах и не вздрагивать, когда где-нибудь поблизости неожиданно прозвучит хлопок пастушьего кнута. Сотни тысяч воронок засыплют землей, утрамбуют, и весной на этой земле, может быть, будут играть дети. Паром под Лачанкой вновь будет перевозить через Волгу железнодорожные вагоны, завод «10 Октября» в ближайшее время получит новые конвейеры для производства танков, и недалек тот день, когда у купца Симоновича можно будет купить одежду и обувь. На стене универмага будет установлена мемориальная доска, на которой, может быть, будет написано: «В этом доме 31 января капитулировало командование фашистских оккупантов и сдалось в плен героической Красной армии».
Да, все изменится.
Те, кому удалось вырваться из сталинградского кольца и вернуться на родину, будут в своих мыслях и воспоминаниях часто возвращаться в то ужасное время и в минуты покоя, закрыв глаза, внутренне прислушиваться, чтобы услышать песню степей. Эта песня звучит нежно и звучно, как легкое колебание крылышек стрекозы или как слабый, нежный звук, который раздастся, если пальцем легко провести по гладко отшлифованному стеклу. Мелодия степи звучит сладко и маняще и одновременно печально. Слушая звуки этой мелодии, можно представить себе голубое небо и яркое солнце, а также тень от облаков и зарницу – все это похоже на музыку Моцарта, в которой благословенное голубое небо смеется над серебристыми аккордами до тех пор, пока порыв холодного ветра не поднимет с земли опавшие листья и не бросит их на ваши радостные столы.
Многим известна эта песнь степей: ее часто слушали днем, когда воздух над степными просторами был наполнен жужжащим и мерцающим зноем, ее слушали в вечерние часы, когда в воздухе исполняли свою головокружительную пляску мириады комаров, в последние дни октября, когда над степью бушевали осенние ураганы, и когда в неподвижные и безмолвные зимние ночи до людей доносились тихие напевы смерти, и когда в бледном свете луны бродили черные тени волков, ее слушали и позже, когда уже ничего не двигалось, кроме легких снежинок, круживших над полями, окутанными смертельной тишиной.
В мыслях, возвращавшихся в город на Волге, воскресало прошлое, слышался суровый голос войны, чувствовалась внутренняя дрожь, от которой трясло все тело, вспоминались дикие боли и закоченевшие души, страх перед неизвестным, смерть товарищей, безумный шквал артиллерийского огня и горизонт, который они сами создали из огня и стали и при этом все равно мерзли и промерзали насквозь. Память переполнялась простыми и вместе с тем сильными явлениями, ибо все они были длинными перстами Иоанна, безжалостно прикасавшегося к душе.
Картины реальной жизни стремятся быть наполненными глубоким смыслом и поэтому отводят руку от глаз, устремленных в мир познания.
То, что вечно, останется.
Снег падал, как и в декабре, большими белыми хлопьями, дыхание перехватывало от мороза, а со стороны казахских степей дул ледяной ветер, заунывно завывая над могилами 6-й армии. Когда ледяное дыхание с востока уступит место весенним южным ветрам, здесь зацветут миллионы ярких цветов: сначала печеночница и шафран, затем живокость и лилии, мальва, желтофиоль, коровяк и наперстянка, затем язвенник с белыми головками, позднее бессмертник и астры и в самом конце зонтичные, тысячами покрывающие широкие просторы степи.
Мертвые остаются мертвецами, и даже достойные среди них не получат наград. Спустя годы люди, может быть, опять будут не правы и, что самое страшное, опять будут совершать неправедные поступки – и все будет так, как было раньше. Останутся в силе слова, сказанные когда-то Наполеоном: «Только сильный может быть добрым». Будущее будет выглядеть крайне мрачно, если небо когда-нибудь низвергнется на землю.
Пусть тот, кто держит мир в своих руках, ради всего святого задержит наступление таких времен. Если же он все же сочтет нужным ускорить вращение колеса судьбы, то звезды не будут оплакивать земную участь, когда эта земля, объятая огненным ореолом, покинет их.
И все опять будет так же, как в первый день.