Существовал еще один возможный план «V», предусматривавший другую линию обороны. Согласно этому плану фронт перемещался через отметку 137 на линии Бабуркин– Нижне-Алексеевский и вдоль долины Карповки доходил до Цыбенко. Данный план был составлен в соответствии с представлением командования сухопутных войск о той ситуации, которая сложилась сразу же после начала русского наступления, но, разработанный в кабинете людьми, находившимися далеко от реальных событий, сейчас уже был невыполним. Когда 6-я армия получила радиограмму с данным планом, Рогачев, отметка 137 и Карповка уже были в руках русских.
Кодовое название «Лев» означало проведение самостоятельной операции на свой страх и риск. Приказ в данном случае гласил:
«По получении по связи кодового названия «Лев» армия осуществляет самостоятельный прорыв, ответственность за который несет командование армии. Для этой цели выступают без огневой подготовки боевые группы численностью двести человек каждая и атакуют вражеские позиции с целью прорыва и соединения с южным и западным немецкими фронтами. Находящиеся на участке прорыва танки и боевые машины переходят в подчинение данных боевых групп».
Командование армии рассчитывало использовать для прорыва четыреста боевых групп общей численностью восемьдесят тысяч человек. План в соответствии с приказом предусматривал также прорыв в восточном направлении с переходом через Волгу и далее с поворотом на юг соединение с 1-й танковой армией и 17-й армией.
Без огневой подготовки – атаковать – прорваться!
В ноябре у такого плана еще были шансы на успех, даже в середине декабря, когда генерал-полковник Гот вместе со своими танками стоял на юге Сталинграда, а в котле находились в боевой готовности три танковые дивизии; тогда прорыв еще мог быть осуществлен, хотя и с большими потерями. 1 января было уже поздно – измотанные и потрепанные, как половые тряпки, войска не смогут прорваться.
В своих донесениях командиры корпусов сообщали об абсолютной невозможности проведения операции «Лев».
Дорога смерти в Питомник
К Питомнику вели несколько дорог: от Карповки, Гончар, Воронова и Городища, а также от Сталинграда. Дорога в Питомник от кольцевой дороги имела в ширину четыре метра и протяженность восемь километров, но это было до того, как сюда пришла война. Летом протяженность ее осталась прежней, но ширина за счет двигавшихся по ней колонн людей и машин увеличилась до ста метров.
По этой дороге люди пытались добраться от уже мертвого Сталинграда до аэродрома со стоящими на нем тяжелыми «юнкерсами», вылет на которых давал возможность спасти свою жизнь, но сначала по этой дороге нужно было пройти восемь километров.
Преодолеть это расстояние пытались все: рядовые и генералы, раненые, калеки и здоровые, по приказу и без него, в меховых пальто и обгорелых мундирах, в меховых жилетках и с обмотанными вокруг туловища и головы одеялами, пропитанными кровью, на автомашинах и на коленях.
Сначала их было несколько сотен, способных передвигать ногами; они добирались до аэродрома, оставив лежать в снегу тех, кто уже не мог двигаться, – на следующий день их закоченевшие тела были твердыми, как доски. В то время еще останавливались некоторые машины, чтобы довезти кого-нибудь хотя бы на капоте. Через некоторое время количество людей, стремившихся добраться до Питомника, значительно увеличилось. Каждый старался ступать по следу шедшего впереди, чтобы легче было идти. Довольно часто преодолеть это расстояние было трудно, но многим все же удавалось это сделать. По окоченевшим «людским доскам» ехали санитарные и другие машины, а шедшие сзади старались идти по колее колес. Топ-топ, топ-топ, поток людей двигался ночью и днем.
Через пять дней на дороге лежали десятки людей, протягивали руки к проезжавшим мимо машинам, кричали, звали на помощь, громко плакали.
Между тем начинался снегопад, и хлопья снега покрывали серые шинели. Машины, двигавшиеся в метель, нередко сбивались с пути: иногда можно было увидеть опрокинутый автомобиль или лежавший в стороне мотоцикл – у кого слетела цепь, у кого – колесо, коленвал или коробка передач. Остальные продолжали свой путь, объезжая лежавшие на снегу препятствия в виде поломанных машин и закоченевших трупов – старались не наезжать на мертвые тела.
Прежде чем люди умирали, они ползли, используя доски и мешки, с трудом преодолевая каждый метр, некоторых товарищи тащили по земле на полотнищах палаток, а также в корытах или ящиках из-под боеприпасов.
Снова выпал снег, и ночью машины, трясясь на неровной дороге, натыкались на препятствия, при этом раздавался грохот и треск. Замерзшие кости трескались, как стекло.
Вся эта колонна несчастных солдат увеличивалась с каждым днем, и дорога как бы расширялась. Многие машины по разным причинам застревали в снегу.
Люди оставляли на снегу следы крови, превращавшиеся в омерзительные коричневые пятна. Кругом лежали предметы снаряжения, солдаты бросали оружие, а также обледеневшие и пропитанные кровью одеяла и шинели. У одного бомбардировщика, транспортника и двух истребителей отказали двигатели, в результате самолеты рухнули и лежали прямо на дороге или рядом в канаве. Вокруг были разбросаны многочисленные обломки, о которые люди спотыкались и старались их обойти – дорога снова расширялась. А двигаться нужно было все быстрее и быстрее: смерть шла за ними по пятам, в желудках было пусто, кровь стыла от холода, многих мучила жуткая икота.
Мертвые тела лежали плотными группами, словно все еще пытались согреть друг друга, и все эти страшные скопления мертвецов объезжали, обходили те, кто еще был жив. Нескольким тысячам удалось добраться до «островков спасения». Четырнадцать тысяч остались лежать на этой дороге смерти в Питомник, замерзшие на ледяном ветру, истекшие кровью, растоптанные и раздавленные. Они молились, но никто их не слышал, они проклинали всех, но никто не обращал на них внимания.
Тяжелые дни
Холод и вьюга были изменчивы, только ветер дул постоянно, и днем и ночью.
Во всей этой жуткой какофонии битвы слышна была приглушенная и непрерывная стрельба реактивных установок, затем пришли танки, за которыми двинулись в атаку наступавшие части русских, подавляя оставшиеся очаги сопротивления и находившихся там еще отдельных людей.
Армия отступала, если это можно было назвать отступлением, но каждый шаг отступления стоил противнику жизни одного солдата – в итоге количество погибших советских солдат было довольно значительным.
И все же следует отдать должное истине.
11 января 113-я дивизия уже не могла держать оборону, она отошла от своих позиций и присоединилась к отступавшей 60-й мотопехотной дивизии. В результате фронтального натиска русских эта дивизия не была отброшена назад и оставалась на своем участке, но русские танки, находившиеся в тылу 113-й дивизии, доставляли ей много хлопот и вынудили ее отойти назад. После того как остатки 44-й пехотной дивизии отступили к Карповке, Рогачик также не мог продолжать сопротивление, да и Россошь удержать уже было невозможно. Рогачик пал 13 января, на следующий день была оставлена Карповка.
76-я пехотная дивизия еще раз укрепилась в районе Новоалексеевского, но без противотанкового оружия занимать здесь позиции было бесполезно – пулеметами и легкими гранатометами остановить русские танки было невозможно. Бабуркин пал, путь на Питомник был свободен.
11-й корпус перебрался ночью в Городище, 8-й корпус – в Гумрак, в Сталинградский переместился 51-й армейский корпус. Южнее Царицы установил свой командный пункт 14-й танковый корпус, в то время как 4-й армейский корпус обосновался в большом прибрежном овраге.
То, что пришлось пережить дивизиям в эти дни, испытали на себе в первую очередь солдаты.
Тяжелее всего пришлось 44-й пехотной дивизии, которая преодолела путь сорок километров. Не лучше обстояли дела и у 384-й дивизии, 376-я дивизия была оттеснена к Ельшанке. В Дубининском соединились головные танковые части, наступавшие с севера и запада. 15 января русская артиллерия открыла мощный огонь по Питомнику. Штаб снабжения уже ушел вечером, а остатки командования должны были покинуть аэродром ночью. Четырем самолетам ночью еще удалось приземлиться, но два из них полыхали, как факелы, на ледяном поле протяженностью тысяча метров. Паника в Питомнике началась уже 12 января, части снабжения покидали аэродром в спешном порядке. Причиной паники был всего лишь один русский танк, прорвавшийся к аэродрому и круживший поблизости. Начальник Генерального штаба был вне себя от ярости, несколько десятков раз звонил по телефону, а на следующее утро немецкие части вновь вернулись на аэродром. Но дело неумолимо шло к развязке – обе оставшиеся зенитные батареи артиллерийской школы «Бонн» заранее взорвали свои орудия, а третья батарея два дня назад неожиданно была переброшена в Басаргино и оттуда уже не возвращалась. Сердце крепости, как говорил генерал Шмидт, уже не билось, как же теперь могло существовать ее тело?
Самолеты уже не могли вывозить раненых из Питомника, не могли и приземляться, чтобы доставить дивизиям боеприпасы и хлеб, и полковник Розенфельд уже не объезжал по кругу аэродром на своей лошаденке.
Вместе с Питомником после ожесточенных боев пали Гончары. 16 января фронт проходил теперь от рынка через Орловку до дороги на Городище, затем через Конино вдоль железнодорожной линии на юг, образуя плацдарм вокруг вокзала Гумрака и затем до Алексеевки и Воронова.
В самом широком месте расстояние между границами котла было шестнадцать километров, а его протяженность составляла двадцать пять километров.
Впервые Верховное командование вермахта сообщило:
«… в районе Сталинграда наши войска, которые вот уже несколько недель мужественно держат там оборону, отбили вчера мощные атаки пехоты и танковых частей наступающего со всех сторон противника, при этом большевики несут большие потери».
Командование армии переместилось в бывший командный пункт 71-й пехотной дивизии, в то время как штаб дивизии располагался теперь в здании ГПУ. Это произошло в тот день, когда из Ростова прилетел майор люфтваффе.
Задание командира 3-й группы 27-й эскадры бомбардировщиков было нелегким не потому, что он стоял перед офицерами, которые были значительно выше его по званию, а потому, что было более важно, что эти люди занимали в своих мнениях твердые позиции и разбирались в том, что им уже пришлось испытать на себе, что само по себе имело немаловажное значение.
Почему необходим был прилет этого майора?
16 января Питомник перешел к русским, что неизбежно исключало дальнейшее приземление немецких самолетов, доставлявших груз снабжения. Аэродром в Гумраке оставался теперь последней базой, способной принимать груз с воздуха.
Но Гумрак – это не Питомник, аэродром здесь слишком маленький, а посадочная полоса, как об этом сообщили пилоты первых приземлившихся самолетов, не имела сигнальных огней. Одиннадцать самолетов вынуждены были сбросить свой груз, так как посадка, как показалось пилотам, была невозможна, но в котле сложилось иное мнение, которое выразил генерал-полковник Паулюс в своей радиограмме Гитлеру:
«Мой фюрер, Ваши приказы относительно снабжения армии по воздуху не выполняются. С 15 января аэродром в Гумраке способен принимать самолеты, площадка признана пригодной для посадки, имеется система аэродромного обслуживания. Просим принятия решительных мер в самое
ближайшее время, ситуация очень опасная». Спустя два часа армия послала группе армий «Дон» вторую радиограмму:
«Отговорки люфтваффе воспринимаются как предлог для того, чтобы не лететь в котел. Возможности посадки подразделений люфтваффе существуют во всех направлениях как по длине, так и по ширине площадки. Посадочная полоса значительно расширена, система аэродромного обеспечения имеет все необходимое оборудование, как это было в Питомнике. Командующий армией обратился непосредственно к фюреру с просьбой о немедленном вмешательстве, так как постоянные задержки и промедления люфтваффе уже стоили жизни многим людям».
И вновь через два часа еще одна радиограмма отправлена командованию люфтваффе в группу армий:
«Самолетов все еще нет. Армия просит отдать приказ экипажам производить посадку в Гумраке».
18 января приземлились четыре самолета, еще тринадцать сбросили свой груз – все вместе это означало каплю в море, а проблем с каждым часом становилось все больше и больше.
Снегопад не прекращался, ветер образовал на взлетных площадках большие снежные заносы, двигатели не заводились, погода опрокидывала все расчеты и надежды. В самом Гумраке посадочная полоса на аэродроме была выровнена и установлены сигнальные огни, кроме того, работали пеленгаторы. На самом же деле все было не так просто, как может показаться по прочтении предыдущих строк. На посадочной полосе лежали сбитые и рухнувшие самолеты, свои и противника, а кругом по всей дорожке, которая сама по себе была довольно узкой, были разбросаны их обломки и остатки груза снабжения. Что значит сто метров для посадки самолетов, когда уже добрая половина из этих ста метров была непригодна для посадки из-за многочисленных громоздких обломков, и это при скорости приземления в несколько сотен километров в час и при плохой видимости?
Самолеты, которым удалось избежать атак русских истребителей и огня зениток, ночью могли оказаться жертвой советских штурмовых самолетов типа «У-2». Некоторые из них постоянно кружили над аэродромом и почти на каждый немецкий самолет сбрасывали осколочные бомбы во время его посадки – с высоты пятисот метров самолеты представляют собой прекрасную мишень, в которую нетрудно попасть.
Такова была ситуация как в котле, так и за его пределами.
Именно в это время рейхсмаршал Геринг приказал офицеру люфтваффе вылететь в котел с заданием рассказать командующему армией об обстановке, соотношении сил и ответить на его вопросы относительно возможности выхода из создавшейся ситуации.
Майор 27-й эскадры бомбардировщиков стоял перед командующим армией, начальником штаба и несколькими генералами, среди которых были Штрекер, фон Зейдлиц и Гейц, – все они хотели в первую очередь услышать ответ на вопрос: почему прилетел майор, или армия не достойна того, чтобы получить информацию от генерала?
Разумеется, майор этого не знал, но он сообщил то, что ему было поручено, без приукрашивания и без трагизма. Он говорил о сложных условиях на аэродроме, о проблемах во время взлета и посадки, о погодных условиях, нехватке самолетов, потере аэродромов и о линии фронта сухопутных войск, но все его аргументы отклонил генерал-полковник Паулюс, показав ему карту с нанесенной обстановкой, лежавшую на столе бункера под Гумраком:
– Мертвых уже не интересуют подробности войны.
После нескольких секунд молчания прозвучали слова генерала Шмидта:
– Армия может понять только то, что касается количества груза в тоннах, для нее важны лишь те слова, за которыми стоит доставка гранат, горючего или хлеба, все остальное, что люфтваффе выдвигает в качестве повода для отвода на второй план всех этих важных для нас вещей, нас не волнует.
Далее прозвучали приблизительно следующие слова:
– Экипажам самолетов необходимо отдать приказ о посадке на аэродромах. Зачем нам обещали снабжение по воздуху, если его нельзя было осуществить?
– Кто несет ответственность за данное обещание? Ведь кто-то должен же предъявить фюреру соответствующие документы?
– Мы требуем доставки горючего, боеприпасов и продовольствия, наши люди голодают, многие ничего не ели уже четыре дня. Чем солдатам стрелять, чем поддерживать свою жизнь?
Затем слова стали звучать более угрожающе:
– Люфтваффе бросило нас на произвол судьбы, не сдержав своего слова.
– Преступление, совершенное в отношении 6-й армии, уже ничем не может быть оправдано.
Выполняя приказ рейхсмаршала, майор в бункере под Гумраком отвечал приблизительно следующее:
– Самолеты могут приземляться только на тех аэродромах, на которых посадочные полосы имеют сигнальные огни.
Самолеты могут совершать посадку только на ровных площадках.
Экипажи самолетов в своих сообщениях не лгут и не являются трусами. Если у них есть возможность приземлиться, они приземляются.
Господин генерал Фибиг уже в ноябре заявил, что снабжение по воздуху окажется невозможным.
Я прошу сообщить непосредственно фельдмаршалу Мильху об упреках, высказанных мне относительно невыполнения люфтваффе своих обещаний.
И вновь вопрос о том, кто виноват, остался без ответа. Лежала ли вся тяжесть вины на Гитлере и мог ли он взять всю вину только на себя? Был ли виноват рейхсмаршал Геринг, когда его слово перевесило на чаше весов, или виноваты те, кто представил документы, позволившие ему принять решение о снабжении армии по воздуху?
Были ли причастны фельдмаршал Кейтель и генерал-полковник Йодль к тому, что привело к катастрофе немецких войск между Волгой и Доном? Были ли в чем-либо виноваты командующий армией и начальник Генерального штаба в тот момент, когда требовали в ноябре обеспечения по воздуху, или вина лежит на тех временных формированиях и каких-то войсковых соединениях, которые не смогли удержать Тацинскую и Морозовскую, или, наконец, следует обвинять во всем только экипажи самолетов и наземный обслуживающий персонал?
Разве командующий 4-м воздушным флотом генерал-полковник барон фон Рихтгофен не предупреждал о невозможности осуществления снабжения по воздуху, и разве начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал Цейтцлер еще до него не говорил о невозможности данного снабжения, и не был ли того же мнения начальник службы тыла группы армий? Разве 22 ноября генерал фон Зейдлиц не пытался убедить командующего в необходимости прорыва и разве не поддержали его в этом генералы Гейц, Штрекер, Хубе, Пикерт и Йенике? Разве не был дан 12 декабря четкий приказ группы армий о прорыве в любом случае?
Разумеется, все это было, но наряду с этим был и ясный приказ фюрера «удерживать Сталинград».
Вопрос о том, кто виноват и кто не принял соответствующего решения, всегда будет возникать в связи со Сталинградом, но никогда на этот вопрос не будет дано четкого и удовлетворительного ответа.
Последняя почта
Утром в войсках на юге, под Вороновом и на Царице, произвели сортировку всего имущества, отложили в сторону все, что было уже не нужно, и упаковали то, что было жизненно необходимо. Солдатам было сказано, что у них еще есть время, чтобы написать письмо.
Оружие оставили при себе, а также личный знак и еще несколько мелочей на память. Хлеба уже ни у кого не было. Солдаты жгли письма, фотографии и оставшиеся пожитки, согревая таким образом окоченевшие от мороза пальцы. Повсюду можно было увидеть, как в воздухе кружились крупинки пепла. Язык пламени охватывал куски бумаги, зачитанные и почерневшие со временем, но и сгорая, эти подпаленные клочки бумаги продолжали излучать тепло жизни, хранившееся в написанных на них строках. Мысли, чувства, желания, молитвы и проклятия – вот о чем можно было прочесть в этих письмах. Некоторые из них для кого-то были источником силы, но большинство писем были наполнены переживанием и тревогой за жизнь своих близких, мыслями о будущем. Беспокойство и радость, надежды, превратности судьбы, вина и заблуждение и много-много любви содержалось на белых и серых страницах этих писем.
Письма исчезали, оставляя на снегу жуткие черные пятна, и уже не было того света, который исходил от белых и серых листков, исписанных неловкой или уверенной рукой. Военный священник 94-й пехотной дивизии Франц Дюкер по этому поводу сказал: «Теперь души сожженных писем вознеслись на небо».
После того как солдатам сказали, что они могут написать письмо, писать стали все. Почта функционировала и порой доходила до каких-то боевых частей, если они еще существовали, кто-то захватил почту с собой на последний аэродром в Гумраке. Последняя сталинградская почта была погружена в «юнкерс», взявший курс на родину, но эта последняя почта до адресатов не дошла: по распоряжению штаба оперативного руководства вермахта, приказавшего изучить содержание писем и узнать, какое настроение в окруженных войсках, семь мешков с почтой были в Новочеркасске задержаны и конфискованы полевой почтой сухопутных войск. Оттуда эти семь мешков полетели через Лемберг в Бриг и дальше по железной дороге были доставлены в Берлин. После ознакомления с содержанием писем они были рассортированы в соответствии с настроением и мыслями писавших и отправлены в информационный отдел сухопутных войск «для ознакомления и оценки». Адреса и имена отправителей предусмотрительно удалили, на всякий случай.
«Настроение в Сталинграде» было подвергнуто статистической обработке и разделено на пять следующих групп:
а) положительное в отношении ведения войны – 2,1 %; б) сомневающееся – 4,4 %; в) недоверчивое, отрицательное – 57,1 %; г) оппозиционное – 3,4 %; д) без какой-либо оценки – 33,0 %.
Через двадцать дней сотни писем после статистической обработки и ознакомления вместе с другими документами о Сталинграде, содержавшими распоряжения фюрера, приказы, радиограммами и различными донесениями, попали в руки автора данных строк, которому 18 февраля было поручено написать «книгу о Сталинграде».
На столе лежали тысячи судеб, написанных резкими и страстными словами, и никто не знал, кто автор того или иного письма, державший в руке карандаш двадцать дней назад в Сталинграде. Тысячи писем, написанных на простой бумаге, на обратной стороне штабных карт, на перфорированной ленте радиограмм и других донесений, на оберточной бумаге и на внутренней стороне конвертов, на пергаменте и холсте. Нельзя было также узнать, кому предназначались все эти письма, и не было никакой возможности вручить их позднее адресатам.
В письмах говорилось о многом: о надеждах и будущих встречах, о последнем разочаровании и пессимизме, чувствовалось, что многие авторы писем еще надеялись и верили, но были и такие, кто, сознавая весь ужас своего положения, был сломлен. В своих письмах люди прощались и одновременно внушали себе, что в скором времени будут бродить весной по цветущей долине; одни говорили о будущем, которое казалось им ярким, красочным ковром, другим будущее представлялось в виде бесконечного белого поля, где уже не было ни весны, ни лета, и дорога в этом поле вела в никуда. Одни восклицали: «Не падайте духом», другие говорили: «Мы не верим, что нашей родине нужны бесполезные жертвы». Были простые письма, адресованные таким же простым людям, слова в этих письмах были обращены к умным, образованным и, можно сказать, даже мудрым людям нашего народа.
Как уже говорилось, невозможно было узнать, кто писал эти письма и кому они предназначались, но они давали ясную картину того, что испытывали люди в окруженных под Сталинградом войсках 20 января 1943 года.
Тысячи ситуаций в ходе сражения
Битва на востоке продолжалась, но своего апогея она еще не достигла. За пределами котла рушились фронты, образовывались бреши; в самом котле войска перемещались с запада на восток.
Ночью быстрее, днем медленнее.
На Дону и Донце командование попыталось залатать бреши и предотвратить наступление катастрофы.
Натиск на котел увеличивался, его стены уже не выдерживали.
Каждую минуту возникали новые ситуации, взлеты и падения, что-то где-то только начиналось или уже заканчивалось.
Война коснулась всех – и людей, и животных, искалечила души, уничтожила все жизненные ценности, разрушила надежды.
Все тяжелые дни внесены кровью в книгу истории краха и падения.
Лишь немногие осознанно наблюдали за тем, что происходило вокруг, но вряд ли делали из всего этого какие-то выводы, а если и делали, то общая беда стирала из памяти отдельного человека то, что он видел и чувствовал. Время скоротечно, и люди многое быстро забывали. В сутках двадцать четыре часа, и каждый час был наполнен сотнями ситуаций, различными событиями, каждый час можно было наблюдать и равнодушие, и героизм, и трусость, и ужас происходившего.
Трудно передать всю полноту переживаний, выпавших на долю людей, но ничего не добавлено лишнего, и ничего не пропущено.
Небольшой автомобиль несся по дороге, кузов трещал и гремел, высоко подпрыгивая на ухабах, и казалось, что машина вот-вот опрокинется. Вместе с кузовом тряслись сидевшие в машине люди. Двое сидели впереди, винтовки между коленями, головы и шеи обмотаны платками, у одного в руках кнут. Через четверть часа машина добралась до батареи 105-миллиметровых орудий. Брезент сорван, под ним оказались гранаты, положенные в беспорядке прямо на пол кузова, железо и взрывчатка, и никто ни о чем не задумывался.
На деревню налетели истребители-бомбардировщики. Самолеты летели очень низко: рев моторов, гул падающих бомб и взрывы. Треск, грохот, осколки, дым, крики, разрушенные дома и машины, люди с оторванными конечностями. Все произошло в течение двенадцати секунд.
Под соломенной крышей крестьянской избы стояла лошадь и, дрожа от холода, ела солому с крыши, насколько могла дотянуться до нее. Тут со стороны степи подошли шесть солдат. Командира у них не было, люди спасались бегством.
То, что случилось вслед за этим, произошло неожиданно и быстро, словно само собой разумеющееся. Не сговариваясь, молча, без слов и жестов.
Один из солдат выстрелил, пуля попала лошади между глаз. Сразу же в руках оказались ножи или штыки. Потрошить животное не стали, просто там, где было мясо, отрезали куски от кровоточащего, вздрагивающего тела и заворачивали их кто во что мог. На все ушло не более десяти минут. Затем солдаты продолжили свой путь, но старались уйти побыстрее, так как не знали, был ли у лошади хозяин, который мог находиться в избе.
46-й истребительно-противотанковый дивизион имел еще восемь орудий. Из этих восьми пушек стреляли по всему, что приближалось к позиции, вокруг догорали двенадцать «Т-34». После четырех танковых атак стрелять могли только два орудия. Из ста двадцати восьми человек погибли шестьдесят четыре.
Шестеро раненых солдат лежали вокруг одного орудия и стреляли как на учебном плацу. Все выглядело как на небольшом островке, образовавшемся в центре битвы, перед ними проходила колонна танков в сторону Питомника. Позвонил телефон, голос на том конце провода спросил, почему дивизион не стреляет.
Последний оставшийся в живых унтер-офицер ответил: «Осталось одно орудие, но снарядов уже нет». После этого телефон больше не звонил, от дивизиона отказались.
В Питомнике один майор предлагал десять тысяч марок за вылет в Германию. Этот человек был владельцем фабрики в низовьях Рейна, а тот, кому он предлагал деньги, был летчиком из Вены. До денег, однако, дело не дошло, так как две сотни оборванных серых фигур атаковали самолет, борясь за каждое место. Когда самолет был переполнен, люди стали виснуть на дверях и хвостовом оперении. Из двух сотен улететь смогли только двадцать восемь, остальные, среди которых был и майор, предлагавший десять тысяч марок, остались.
Тысячи солдат, шатаясь, переходили с одного оборонительного рубежа на другой, иногда эти рубежи находились на расстоянии многих километров друг от друга, а иногда они были просто плодом фантазии офицеров Генерального штаба. Но солдаты отбивали танковые атаки, стояли у своих противотанковых или зенитных орудий и стреляли, если у них еще было чем стрелять.
Были, правда, и другие. Они залезали в любые щели, в машины, подвалы и вылезали оттуда только тогда, когда слышали гул немецких самолетов, сбрасывавших груз с продовольствием. Они подбирали все, что находили, набивая свои утробы твердокопченой колбасой и пумперникелем. По армии был отдан приказ о расстреле мародеров на месте.
На территории расположения четырех дивизий на западе и юге Сталинграда за восемь дней были приведены в исполнение триста шестьдесят четыре смертных приговора. Людей приговаривали к смерти за трусость, уход без разрешения из своей части или с позиции, за дезертирство и кражу продовольствия. Да, за кражу.
Однажды утром рядового Вольпа вытащили из его убежища, допросили и вынесли приговор, смертный приговор. Суд происходил в доме, в котором стояли стол и три стула, а в углу – цилиндрическая железная печь. На стене – портрет Ленина.
– Почему он украл хлеб?
Почему же рядовой Вольп украл хлеб? Вопрос носил формальный характер так же, как и ответ. Ничего нет страшнее голода, но приговор также был формальностью.
Трибунал состоял не из трех человек, как положено, и у рядового Вольпа не было защитника. «Упрощенное сообщение о случившемся» – вот все, что прозвучало на суде и чего было достаточно, чтобы вынести приговор.
16 января 1943 года рядового Вольпа расстреляли.
Триста шестьдесят четыре смертных приговора – часть всей той крови, которая была пролита в Сталинграде.
В течение восьми дней по мосту непрекращающимся потоком двигались машины и люди. И тут между досками настила застрял восьмитонный грузовик, сдвинуть его с места – дело безнадежное. Подошли пятьдесят человек, пытаясь что-то сделать: толкают, тянут, кричат. Сзади подходят новые машины, те, кто ехали на легковых автомобилях или лошадях, пытались объехать грузовик с обеих сторон, и снова крики, рев, толкотня и сумятица.
С этого момента мост был забаррикадирован, двигаться по нему было невозможно. Если не подойдет танк и не сбросит грузовик через перила, по нему уже никто не сможет проехать. Событие вроде бы обыкновенное, но что получилось в результате? Массы отступавших людей вынуждены были возвращаться и по узкой проселочной дороге ехать в обход, проезжая многие лишние километры.
На одной позиции находилось сто сорок раненых солдат, ранения были тяжелыми, и люди уже были не в состоянии продолжать бой. В ста метрах позади стрелкового окопа в балке располагался бункер с восемью тяжело раненными, каждый из которых имел по нескольку ранений в живот или голову, им уже ничем нельзя было помочь. Тут поступил приказ оставить позиции, лейтенант передал приказ дальше, но при этом сказал, чтобы раненые отходили в тыл и добирались до боевых машин. Все прошло бы нормально, если бы не восемь несчастных безнадежных солдат, остававшихся в бункере. Невозможно было также отнести их к машинам, санитаров в роте уже не было, а в окопах сидели еще семь человек и вели огонь, прекратить который они не могли, чтобы оттащить раненых, – за каждым выступом стены, из каждой ниши, из каждого оконного проема по ним могли открыть огонь. Но был все же один доктор, к которому и обратился лейтенант, командовавший ротой. «Что нам делать, доктор? Я не могу оставить тех восьмерых в бункере, чтобы их захватили русские». Доктор, практиковавший до войны в Нижней Саксонии, посмотрел на лейтенанта и сказал: «Тогда я останусь здесь и передам их Советам». – «Вы с ума сошли, у нас тогда вообще не будет доктора. Я прошу вас, дайте людям морфий – это будет самым милосердным поступком». Доктор с ужасом посмотрел на черное лицо командира роты: «Я не могу, так не пойдет». Лейтенант вновь попытался уговорить врача: «Они же все равно умрут, мы просто можем облегчить им страдания перед смертью. Сейчас здесь действуют другие законы».
Доктор посмотрел на лежавший кругом снег и покачал головой.
А время уже поджимало, через тридцать минут отход следовало закончить, огонь постепенно стихал. Можно было только надеяться, что русские не обнаружат этих несчастных и будут продолжать преследование. Лейтенант вынужден был вступить в конфликт со своей совестью. Когда в их распоряжении оставалось двадцать минут, он спокойно сказал: «Доктор, я приказываю вам дать людям морфий и тем самым избавить их от страданий». У доктора появились на глазах слезы, он повернулся и пошел к бункеру. Между тем первые группы солдат, располагавшихся по соседству, начали отход, семь солдат, стрелявших из окопа, покинули позиции и отползали назад. После того как с позиции ушел последний солдат, лейтенант поспешил в санитарный бункер. Доктор сидел на носилках, а рядом лежали восемь мертвых немецких солдат. Позднее лейтенант скажет: «В тот момент я был счастлив, когда увидел, как они мирно лежали на земле, им многого удалось избежать».
Унтер-офицер М. лежал со своей группой в снегу на передовой. Вот уже несколько дней русские совершали только танковые атаки. Они появлялись группами по пять—восемь машин и продвигались в глубь переднего края обороны. Противотанковой обороны как таковой не было уже целую неделю. Танки разыскивали отдельные группы и давили лежавших в снегу людей своими гусеницами. Унтер-офицер из 5-й роты наблюдал эту картину в течение четырех дней и за это время своими глазами видел, как гибли солдаты соседней с ним группы, и, когда однажды танки пошли прямо на его группу, нервы его сдали – он бросил своих людей и исчез.
После того как танки ушли, командир батальона в вечерних сумерках увидел, что все люди этой группы погибли. На следующее утро унтер-офицер лежал в снежной норе вместе с командиром 2-го батальона. «Господи, откуда вы взялись, я думал, что вас уже нет в живых». Лицо унтер-офицера было перекошено, на майора смотрели переполненные страхом глаза. «Я просто не мог этого вынести, людей зверски давили гусеницами. Я знаю, что я струсил. Еще вчера я был со своими людьми, теперь все они мертвы».
Майор знал, что это значит, когда, лежа в снегу, видишь, как на тебя наезжают танки. «Ну ладно. Я не буду вас наказывать и отдавать под суд. Вы бросили своих людей в предсмертный час, чего они не заслуживали. С каким чувством люди шли на смерть, когда заметили, что их командир исчез? Как стемнеет, идите вперед и примите командование группой погибшего ефрейтора Цирера. В роте о вашем случае никто ничего не узнает».
На следующую ночь та же страшная участь постигла и унтер-офицера вместе с его новой группой.
На главных дорогах двигались на восток иной раз сразу по две-три колонны. Перед въездом в какую-либо деревню нарушался любой заведенный порядок, предусматривавший право первоочередного проезда той или иной техники.
Деревни были теми островками жизни, которые обладали большой притягательной силой. Людям казалось, что здесь они смогут найти надежное пристанище, но это только казалось – спасительные островки давали кров всему, что еще было живо и способно было двигаться, но, с другой стороны, кажущиеся безопасными населенные пункты становились объектами усиленных атак и огневого нападения.
В деревнях обосновывались штабы и службы снабжения. Через деревни проходили многочисленные части, все эти штабы и службы многократно менялись, и подходившие очередные войска, отступавшие с фронта, обнаруживали, что та или иная деревня пуста и поживиться там уже нечем, но, несмотря на это, деревня оказывалась занятой проходившими мимо войсками в десятый, пятнадцатый или двадцатый раз.
Какая-либо часть, пройдя долгий путь, хотела бы отдохнуть и согреться, но не могла этого сделать и поэтому брела дальше. После того как деревня была занята войсками в сороковой раз, ее уже нельзя было назвать деревней.
Следовало бы рассказать побольше о том, о чем мечтали тогда солдаты, но рамки книги не позволяют этого. Достаточно лишь сказать, что люди мечтали о покое, сне и хлебе, мечтали найти где-нибудь теплое помещение, закрыть за собой дверь, стянуть с себя свои лохмотья, съесть, не торопясь, целую буханку хлеба и рухнуть на постель – на неделю, а то и больше.
Сырость, холод, голод, отсутствие какого-либо крова и русские танки гнали войска дальше. Деревенские дороги выглядели как баррикады, заваленные машинами, вокруг домов и машин бродили солдаты, пытаясь найти хоть какой-нибудь провиант. Крали в открытую. Хлеб ценился больше всего. Если бы расстреливали каждого, кого заставали за кражей куска хлеба, то армия через неделю лишилась бы пятой части своего личного состава.
Иногда люди снимали рукавицы и засовывали пальцы в рот, чтобы согреть их, а кто еще более-менее держался на ногах, совершал легкие пробежки по кругу. Последние тридцать три раненых прибыли на сборный пункт, находившийся южнее Гумрака. Сердце обливалось кровью, когда подошли люди в том виде, в каком им пришлось покинуть фронт и отступать. А на сборном пункте стоял последний самолет, предоставлявший последний шанс выжить. Неудивительно, что у дверей образовалась давка, люди напирали, толкались, теснили друг друга, пытаясь во что бы то ни стало войти в самолет. Салон самолета вместил сначала шестнадцать человек, после того как они разместились, вслед за ними протиснулись еще восемь, а снаружи одиноко стояли на морозе еще девять человек. В самолете люди группировались, ложились на пол, сидели на корточках, цеплялись за все, за что только можно было, лежали буквально друг на друге, и все равно снаружи оставались еще шесть человек. Но они должны были улететь, поэтому из самолета стали выбрасывать носилки, канистры, снимали шинели, прикрывавшие раны, заползали в кабину пилота, занимали кормовую кабину – теперь снаружи остались три человека. Тогда выбросили боеприпасы и перевязочные материалы, после чего войти смог только один человек – теперь салон был забит людьми до самого потолка, и возникал вопрос, сможет ли самолет взлететь с таким грузом? У пилота даже не было возможности встать со своего кресла, и уже больше никто не мог войти в самолет. Предпоследний солдат, разместившись на трех своих товарищах, стоял у двери, которая уже не закрывалась. Даже если бы можно было содрать краску со стен, снять дверь с петель, выбросить рацию и удалить перегородки, места для одного все равно не было бы. В снегу, ровным слоем покрывшем площадку вокруг самолета, лежал тридцать третий раненый с простреленными коленями, а вокруг него весело искрился лед.
Знаете ли вы, что значит в двадцать два года получить последний шанс выжить после того, как в течение многих недель не было возможности вымыться, а во рту не было ничего, кроме куска черствого хлеба, сырой репы и подогретого талого снега – и все это при ледяном граде, тридцатипятиградусном морозе и без какой-либо надежды выжить. Нет, вы не знаете, что это значит, поэтому вы не сможете также до конца оценить поступок ефрейтора из Изерлона, стоявшего у двери на трех своих товарищах. Он выпрыгнул из самолета, подошел к последнему раненому, остававшемуся на снегу, и сказал: «Дружище, у меня перебиты обе руки, но ты не можешь ходить». Из самолета вылезли еще несколько человек, подхватили его под руки и положили поперек голов и туловищ других солдат, чтобы снова оказаться в невыносимой тесноте. Не спрашивайте, что люди при этом кричали, что при этом испытывали, – все это потонуло в реве моторов; никто не мог слышать, что говорил тот, кто остался лежать на снегу, и он не понимал, что ему говорили остальные. Самолет был переполнен настолько, что пришлось взять поясной ремень, закрепить его на замке двери и двум солдатам держать, чтобы дверь не открылась во время полета.
Они взлетели – не будем говорить о том, как это происходило. Стоит только упомянуть последний поступок, совершенный фельдфебелем эскадрильи транспортных самолетов, находившимся за штурвалом самолета. В сугробе на аэродроме Гумрака сидел один-единственный солдат, воротник пальто высоко поднят, поверх намотан платок, голова чем-то покрыта. Он провожал взглядом стартовавший самолет. Не было известно второго такого случая, чтобы самолет совершил круг почета из-за одного солдата, при этом пилот сказал, что он еще ни разу не видел более одинокого солдата, чем этот ефрейтор, который сидел в снежном сугробе и, подняв голову, смотрел вслед удалявшемуся самолету. Бинты на руках стали коричневыми от крови, и если бы он захотел махнуть рукой, то он не смог бы этого сделать.
Командир смотрел на горстку своих людей, оставшихся в живых, их оказалось двадцать шесть из прежних четырехсот пятидесяти. После этого майор посмотрел на мертвые тела погибших утром. Они лежали рядом друг с другом, восковые лица были обращены в пустое пространство над ними.
Двадцать шесть солдат, оставшихся в живых, были последними людьми майора. Утром они еще были в состоянии отразить атаку, но боеприпасы закончились. Генерал Штемпель за два дня до этого осмотрел позиции и сказал майору: «Я не думаю, что из всей армии способны стрелять более десяти тысяч человек и их количество уменьшается на каждой позиции, при этом войска не имеют возможности обороняться, а если такой возможности уже нет, то с этим надо кончать».
Слова эти были произнесены два дня назад, а три года назад майор слышал слова Гитлера в Мюнхене: «То, чем нам каждый раз придется жертвовать в отдельных случаях, – не важно, это скоро забудется. Решающим была и будет победа».
Слова Гитлера и слова генерала еще раз пронеслись в голове майора.
«Если нет возможности обороняться, то с этим надо кончать». Они не могли больше обороняться, значит…
Солдаты встали полукругом вокруг командира полка и очень хорошо поняли то, что он им сказал: «До армии нам не добраться, дивизия погибла, а полк – это мы, которые остались последними из всей армии. Вы приносили присягу и говорили: «…если необходимо, буду бороться до смерти». Патронники ваших пулеметов пусты так же, как и ваши желудки. Я освобождаю вас от присяги, каждый может делать то, что хочет. Теперь Германия поймет, можно ли обойтись без нас».
После этого командир пожал всем двадцати шести солдатам руки, глядя при этом каждому в глаза. Людям казалось, что командир плачет, но слезы могли навернуться на глаза и из-за ледяного ветра. Затем он поднял руку к фуражке, отдавая честь сначала горстке своих людей, потом девяти лежавшим на снегу солдатам, восковые лица которых были обращены в никуда.
В ста метрах от этого последнего построения шесть солдат обнаружили лошаденку, в которой еще теплилась жизнь. Командир видел, как один из них заполз между задними ногами лошади, два человека стали подталкивать ее, два других помогали сохранять равновесие, так что ослабленному животному оставалось только передвигать передними ногами. Было видно, что лошадка охотно подчинялась воле людей, ей было уже все равно, настолько она ослабла, ведь за последнее время ее основным кормом был снег.
Командир направился в сторону этой группы, не обращая внимания на людей. Проходя мимо них, он старался держаться прямо и шел до тех пор, пока не увидел дула русских танков, позади него на расстоянии десяти шагов брели двадцать шесть солдат – последние из дивизии, оставшиеся в живых. По дороге двигался грузовик с тридцатью ранеными. Вся колонна, состоявшая из пяти машин, направлялась в сторону аэродрома. Тут появилось соединение бомбардировщиков, летевших на высоте менее пятисот метров. Передняя машина рванула вперед, последняя остановилась, чтобы увеличить расстояние между ними. Начали падать бомбы. Передней машине не следовало увеличивать скорость или же нужно было ехать значительно быстрее. Из тридцати человек, находившихся в кузове, двадцать три были убиты сразу, водитель вылетел из кабины и, перевернувшись в воздухе, оказался на снегу. Его лицо было в крови, он сунул руку в карман шинели, чтобы достать какой-нибудь обрывок материи, и нащупал в кармане какуюто липкую массу – это было полголовы его товарища, который во время налета сидел с ним рядом. Позже он постоянно возвращался в своих мыслях к этому эпизоду и с тех пор не мог прикасаться к чьим-либо волосам.
Были произведены последние восемьдесят выстрелов. Сначала схватились за штыки, но русские не шли. Спустя четверть часа стало немного спокойнее. Их было одиннадцать, и ничто не нарушало тишину. Из съестных припасов оставалось лишь несколько граммов хлеба. Происходило это 31 января, и надеяться было уже не на что. Фельдфебель 2-го взвода когда-то хотел стать священником. Он собрал одиннадцать солдат и вместе с ними отправился в подвал.
Их лица были такими же черными, как и их бороды. Они сели на землю, и фельдфебель отрезал каждому кусочек хлеба. Затем он произнес слова, которые однажды были написаны Неймарком более трехсот лет назад:
Какой прок от наших тяжелых забот, От жалоб и причитаний. Какой прок от того, что завтра все мы Будем сожалеть об этом и вздыхать. Наш крест и наши страдания лишь Преумножаются, когда мы печалимся.
После чего все вместе сказали «аминь». В подвале это слово прозвучало зловеще. После того как они съедят хлеб, им уже нечего будет есть – это была их последняя трапеза.
На крышке ящика стояла большая банка с консервированными огурцами. Никто не знал, как она туда попала. Кто-нибудь из вас мог бы здесь сказать: они же могли съесть эти огурцы, но никто из вас не может знать, почему они этого не сделали. Когда в течение сорока дней в желудке не было ничего, кроме хлеба и жидкого супа, когда последние десять дней был только один хлеб, а последние три дня – только жидкий суп, невозможно есть никакие огурцы. Поэтому банка осталась стоять на ящике, который был свидетелем их последней трапезы.
Солдаты не стали подниматься наверх и остались в подвале, а час спустя – прямое попадание в подвал артиллерийского снаряда. Накрыло сразу всех до единого.
22-я танковая дивизия вела бои с самого первого дня. Тогда она вместе с 48-м танковым корпусом прорвалась на юг и постоянно закрывала бреши или прикрывала отход частей с позиций. В битве за Сталинград вся дивизия до последнего человека истекала кровью, боевые группы и ударные батальоны гибли одни за другим, от полков не осталось ничего, от каждой роты остался, может быть, один человек. Те, кто не остался лежать под снегом, бежали через Донец, чтобы продлить свое существование до 27 февраля в качестве еще «ударных групп». О бывшей танковой дивизии напоминало только ее название.
В конечном итоге эту дивизию постигла та же участь, что и 27-ю танковую дивизию, – она была снята с фронта и 15 апреля по приказу Гитлера распущена. В приказе было сказано: «Дивизия не оправдала наши надежды и не выполнила возложенные на нее задачи в битве за Сталинград».
Люди погибли, танки подбиты, цель не достигнута.
Остатки 194-го пехотного полка добрались до Орловки и там были уничтожены.
Истребители танков 60-й мотопехотной дивизии, заняв позиции погибшего полка, уложили в небольшой котлован, в котором раньше располагался командный пункт, двадцать одно тело последних погибших солдат данного полка. Не было снега, который мог бы покрыть тела этих несчастных. Через некоторое время пришли русские танки, и, когда все было закончено, котлован принял еще тринадцать тел истребителей танков. Затем подошла русская пехота, которой предшествовал огонь гранатометов. Истребители танков удерживали позиции, но погибли еще семнадцать человек. Подошли еще пятьдесят три русских пехотинца. Вечером котлован был наполовину заполнен телами.
На следующее утро истребители танков, имея одно последнее противотанковое орудие, отошли на восток. Позиции занял разведывательный батальон 44-й пехотной дивизии, и опять в течение нескольких часов все шло как по маслу – русские гранатометы, артиллерия и катюши позаботились о том, чтобы котлован был заполнен до краев. Ночью выпал снег, много снега, и, когда наступило утро, была заметна лишь небольшая впадина на том месте, где находилась могила четырех немецких подразделений. Затем снова подошли русские танки, и разведывательный батальон отступил туда же, куда до него за день до этого ушли истребители танков, – бой за пятьсот метров покрытого снегом пространства был закончен.
Головной русский танк полз по высотке и, заметив небольшое углубление, видимо, подумал, что это просто впадина. Тяжелая машина рухнула в яму, наполненную двумя сотнями мертвых солдат, и танк, пытаясь выбраться из ямы, начал перемалывать тела, смешивая мясо и кости с кровью, но выбраться ему не удалось.
Ночью они были подняты по тревоге со своих коек: в Торгау, Анкламе, Гродницах и на Геле. В свое время каждый из них совершил какой-нибудь проступок: своровал, взбунтовался, играл напропалую в карты, держал руки в карманах и вовремя не отдал честь, ударил по лицу командира и т. д. Итак, они были подняты по тревоге, а на следующий день прошли медкомиссию, получили одежду и были распределены по ротам. Из четырех рот был сформирован 8-й штрафной батальон. У них не было петлиц, погон, знаков различия, поясных ремней и, разумеется, оружия.
Штрафбат предназначался для отправки на Восточный фронт. Шестьдесят солдат разместили в грузовых вагонах, а когда состав пришел в Изюм, во время высадки были обнаружены девять трупов. Батальон прибыл в Россию в качестве специального рабочего подразделения: солдаты обезвреживали мины и вели борьбу с партизанами, каждый четвертый имел автомат. Когда гибло определенное количество людей, 3, 5 и 8-й штрафбаты пополнялись новым составом. Через некоторое время они насчитывали две тысячи восемьсот солдат.
Расположившись в нескольких метрах перед передовой, солдаты ждали удобного случая, чтобы захоронить погибших, а могилой был весь фронт. Сначала они еще устанавливали кресты, под которыми могли лежать как один труп, так и сотня. Со временем они приобрели навык в рытье ям и рыли могилы не так, как этого требовал устав, а в зависимости от ситуации. Ноги укладывать в могилу было легче, чем туловище и голову, что позднее удавалось сделать лишь в том случае, если на это хватало времени. В январе командование решило, что солдаты штрафбатов заслужили того, чтобы «бороться с оружием в руках». Они были распределены в инженерно-саперные части и в качестве пехотинцев вошли в состав отделений истребителей танков: голодали вместе со всеми, окапывались, вгрызаясь в землю, и погибали. Земля принимала всех. Позднее стали возникать общие ямы, в которых лежали друг с другом мертвые солдаты. Ледяной ветер заносил могилы снегом.
Сегодня этих людей уже нет в живых, поэтому довольно трудно назвать их имена или сказать, сколько их было. Памятник следует ставить не войне, а ее жертвам. То, что они проявили храбрость в бою, отнять у них нельзя.
Следует вспомнить об обер-ефрейторе Цинке из зенитной батареи, который закрывал смотровые щели танков кусками брезента от палаток. На его счету девятнадцать танков.
Был один капитан, носивший Золотой крест за боевые заслуги. В то время ему было пятьдесят два года, сегодня его уже нет в живых. Он очистил три бункера и вернулся с шестью автоматами и двадцатью девятью пленными. Все это стоило ему четырех пальцев на левой руке.
Был один унтер-офицер, стоявший на тридцатиградусном морозе со своей 88-миллиметровой пушкой у железнодорожного полотна. Из двадцати танков, шедших на Гумрак, им было подбито семнадцать.
Были и еще капитан, и военный священник, и ефрейтор, и лейтенант, и рядовой, и…
В Сталинграде были и довольно странные солдаты. Следует упомянуть здесь три случая.
Ефрейтор Ферманн приехал в Германию из Бразилии 25 августа 1939 года. Теперь он был в Сталинграде в звании ефрейтора. Он носил с собой странный багаж – рюкзак, наполненный железнодорожными справочниками, атласами, расписаниями самолетов и пассажирских судов, планами городов, географическими картами, кроме того, у него был еще карманный глобус. Война интересовала его мало, а в учебном батальоне он обратил на себя внимание тем, что каждый свободный час посвящал разработке грандиозных планов путешествий в Африку, Азию, Америку. Он перелистывал справочники, составлял маршруты путешествий, определял время той или иной поездки и ее стоимость, принимая во внимание время года и погодные условия, изучал правила оформления паспортов и таможенные инструкции.
В одном портфеле он носил сорок девять заграничных паспортов, которые были изготовлены в Дрездене, Бреслау, Полтаве и Сталинграде. Целью его путешествий были Сирия и Ближний Восток, Дамаск и Тонкинский залив, Вальпараисо и какое-то небольшое местечко в Пиренеях с неразборчивым названием. Нет смысла перечислять здесь все его планы путешествий, так как сам Ферманн достоин того, чтобы написать о нем целую книгу. Он знал все бюро путешествий мира, мог указать их класс и агентов, которые в них работали, мог рассказать все о многих гаванях вплоть до борделей, которые можно там посетить. Ферманну было сорок два года, и он знал шесть языков.
В Сталинграде он входил в состав обоза. Снабжения уже никакого не было, но само подразделение еще существовало. Под второй приказ фюрера «об усилении фронта за счет свежей крови» он не попал, с повседневными военными тяготами справлялся легко: тот, кто привык спать в ящиках в машинах для перевозки мебели, мог освоиться и в России.
В один прекрасный момент Ферманн собирался разработать план поездки через Владивосток в Японию и далее на Филиппины. В это время Иван, или Константин, или кто-либо другой с подобным именем нажал на высоте трехсот метров над ним кнопку бомбосбрасывателя.
Когда товарищи нашли его, он уже был в пути, и это было его самое большое и самое длительное путешествие.
Унтер-офицер Михель был часовых дел мастер. Другие стреляли, ели, писали письма, копили деньги, накапливали опыт, а унтер-офицер Михель делал часы. Они были его страстью, один их вид уже будоражил его – карманные часы, будильники, маятниковые часы, может быть, даже башенные часы. Не важно какие – все они были главным делом его жизни.
С самого начала ему повезло – его подразделение располагалось вокруг Орловки. Его бункер напоминал музей. Михель бродил в округе в поисках часов, ремонтировал их даже в том случае, если поломка была самая сложная, искал среди развалин и в еще сохранившихся домах. И его поиски оказались не безрезультатными: девятнадцать великолепных экземпляров тикали, жужжали, издавали звон в его бункере, словно в игрушечном магазине. Удивительно, что в то время, когда весь мир кругом рушился, можно было встретить такого человека, который радовался подобным вещам и которому больше ничего не надо было, как ребенку, принесшему домой в пакетике сладкую булочку.
За ремонт ему, разумеется, никто не платил – это просто доставляло ему радость.
В январе никаких часов уже не было: они все лежали на земле, покрытые слоем грязи, или были настолько изуродованы, что для их ремонта не хватило бы никаких запчастей. Михель был в отчаянии, но там, в Сталинграде, произошло нечто невероятное: его другу Гансу в голову пришла потрясающая идея (здесь следует заметить, что Михель и Ганс вместе изучали точную механику в Техническом университете Дрездена).
Произошло следующее. Унтер-офицеру Михелю пришлось отлучиться по служебным делам на два дня. Когда он вернулся, то был потрясен тем, что увидел: это был уже не его прежний бункер, не раздавалось ни тиканья, ни жужжания, ни звона, часы на стенах больше не висели, и вообще часов как таковых уже не было, но все детали и механизмы часов вплоть до мельчайших колесиков и винтиков лежали на земле, аккуратно разложенные на девятнадцать больших и маленьких кучек – снизу циферблат, сверху все остальное.
Михель плакал как маленький ребенок, затем он успокоился и в течение четверти часа тупо смотрел перед собой. Трудно сказать, что происходило в тот момент в его голове, но результат его размышлений говорит сам за себя. Унтер-офицер из Манергейма вскочил, быстро прошелся по всем кучкам и собрал их все в углу бункера: 19 циферблатов, 38 стрелок, 19 пружин, 2000 колесиков и не менее 5555 винтиков. Это было 1 февраля 1943 года.
Когда пять русских солдат с поднятыми автоматами заглянули из любопытства в бункер, их удивленному взору предстала следующая картина: на большой куче, состоявшей из многочисленных деталей и элементов часов, сидел солдат, который занимался тем, что пытался вновь собрать будильник из всей этой мешанины колесиков и винтиков.
Вот так это было.
Следует рассказать еще о двух солдатах. Это произошло на северной отсечной позиции недалеко от вокзала Конной. Они соорудили себе прекрасное убежище: три метра под землей, площадь в виде квадрата размерами 8x8 метров, высота в человеческий рост, кроме того, было предусмотрено помещение для сна – так выглядело их огневое сооружение. Но все это не столь важно. На фронте было спокойно, русские находились от них на расстоянии ста пятидесяти метров, кроме редких, одиночных выстрелов ничего не было слышно.
Однажды, приблизительно в 14.00, прозвучало около десятка выстрелов. Солдаты в ротах дремали или писали письма, но, услышав стрельбу, сразу выскочили из бункера, однако ничего не увидели.
Через двадцать минут – вновь жуткая пальба, и опять ничего не видно, никакой атаки, после чего стрельба смолкла. Так продолжалось в течение трех дней, с двенадцати до четырнадцати часов, каждые двадцать—тридцать минут. «Огневой налет с применением стрелкового оружия» – так было сказано в донесении роты, где была указана также предполагаемая цель для контратаки. Батальон передал донесение в полк. Не было никакого сомнения, что огневая точка находилась в районе поста 135.
В субботу все снова повторилось, восемь раз по две минуты. Вместе с паузами пальба длилась три часа. После этого наступила тишина. Командир полка пополз по соединительному окопу и через 15 минут был у края поста 135, вслед за ним подползли один за другим командир батальона и командир роты.
Сначала минуту все молчали, после чего «взорвалась бомба». Командира полка вот-вот должен был хватить апоплексический удар, вены на лбу и шее вздулись, в течение трех минут он ревел так, что могли рухнуть стены Иерихона. Затем он пополз обратно. Командир батальона вел себя спокойнее.
Командир роты стоял с красным лицом. У обоих ефрейторов поста 135 было такое впечатление, что он сейчас взорвется. Когда командир батальона отполз на расстояние пятидесяти метров, он действительно взорвался, но только от смеха. Командиру роты было двадцать шесть лет, он был архитектором в Дюссельдорфе, а сейчас – в звании лейтенанта, кроме того, у него было четыре ранения.
Двух солдат на посту 135 одолевала скука, и они придумали для себя развлечение. На каске они нарисовали глиной шесть кружочков, как на мишени, затем делали ставку на кружок или промах – каждый по десять марок. После этого каску закрепляли на палке и поднимали на десять сантиметров выше уровня груди. Эффект был потрясающий: по каске палили, подходили, проверяли попадание, платили марки, и все повторялось сначала.
На посту 135 валялись на земле семь изрешеченных пулями касок. Ефрейтор Грубе выиграл сто сорок шесть марок.
17 октября 1942 года 6-я армия сообщила о численности боевых подразделений, назвав цифру 66 549, без учета сил 4-го армейского и 48-го танкового корпусов. Численность подразделений, обеспечивавших снабжение армии, к тому времени составляла 334 000 человек.
До 18 ноября из котла вылетели или были вывезены по железной дороге 17 000 раненых. Во время прорыва русских в период с 19 по 21 ноября потери составили 34 000 человек, на Чирском фронте – 39 000 человек. 25 ноября боевые части котла, включая 48-й танковый и 4- й армейский корпуса, а также румынские части, насчитывали 284 000 человек, из которых до 24 января 1943 года 29 000 человек были вывезены из котла самолетами в качестве раненых. Из 255 000 тысяч остававшихся в котле человек до конца января погибли или пропали без вести 132 000.
Таким образом, до 2 февраля 1943 года в плен были взяты 123 000 человек.
Лежа на деревянных нарах рядом с больными сыпным тифом в лагере военнопленных в Елабуге, священник, на изношенном кителе которого был спортивный значок, стонал:
– Я – король мертвецов Гумрака.
Два месяца назад д-р Людвиг оказывал последнюю помощь умирающим, соборовал, принимал последние приветы родным и близким, не зная при этом, сможет ли он когда-нибудь передать их родителям или жене.
На него смотрели детские глаза девятнадцатилетнего солдата. «Четки», – произнес умирающий молодой человек и указал на разорванный и пропитанный кровью карман брюк. «Король мертвецов Гумрака» сунул руку в его карман и в испуге отдернул ее назад – его рука угодила в открытую брюшную полость.
Таких эпизодов были тысячи.
Священник вел бесперспективную борьбу с массовым вымиранием. Не в состоянии уже оказывать внимание отдельным умирающим, он совершал общий обряд: соборование, «Отче наш», любовь к ближнему – ведь в Гумраке была целая гора из тридцати тысяч трупов, и не думать об этом он не мог.
На главном медицинском пункте было отведено специальное помещение для раненых в голову или живот, и те, кто были признаны безнадежными, отправлялись из операционной палатки прямо к «священнику». Санитары приносят одного раненого, лицо которого уже было накрыто брезентом. Священник снимает с лица покрывало и совершает последний обряд, сегодня уже в сотый раз, после чего читает «Отче наш». Когда католический обряд совершен, «мертвец» под одеялом складывает руки и произносит последнюю строку из евангельской молитвы: «…ибо Твое есть Царство и сила и слава вовеки».
«Само слово Сталинград нельзя просто так произносить или написать. Его можно упоминать только в молитве».
Эти слова произнес священник 76-й пехотной дивизии, попавший в плен в ночь с 15 на 16 января, в то время, когда все уже было потеряно и уже ничего нельзя было спасти. Вопреки четкому приказу командира дивизии он остался в долине Россошки вместе с ранеными, чтобы оказать им свою помощь священника. Вместе с одним солдатом, имевшим легкое ранение, он распределял последний оставшийся хлеб. На каждого приходился кусок весом пятьдесят граммов. Все врачи и санитары некоторое время назад бросили их и ушли, назвав оставшегося священника сумасшедшим. В отчаянии больные и раненые кучами цеплялись за отъезжавшие машины, затем в небольшой балке между Россошкой и Питомником наступила жуткая тишина.
Всю эту тишину нарушил испуганный крик: «Русские идут!» Возникла паника, тот, кто еще был в состоянии двигаться на перевязанных бинтами и отмороженных ногах, пытался уйти в сторону Сталинграда. Священник вышел из своего земляного убежища и по дну балки отправился навстречу русским. Из-за поворота неожиданно появились пятнадцать молодых солдат-сибиряков и остановились в пятнадцати метрах от него – на всех была превосходная зимняя одежда. «Я священник, Христос воскрес в войне!» – прокричал он на ломаном русском языке.
В ответ на этот возглас русские опустили свои автоматы и произнесли: «Воистину воскрес!»
После этого они подошли к священнику, обняли его за плечи и поцеловали его по русскому пасхальному обычаю – в обе щеки и в губы.