У батальона больше не было времени, чтобы оборудовать позиции так, как предписывал устав. Промерзшая земля с трудом поддавалась лопатам, поэтому работа шла медленно.
Вечером подошли русские. Они заняли небольшую возвышенность, на которую прежде рассчитывал батальон, и начали постепенно двигаться вперед. Русские усеяли всю возвышенность гранатометами и противотанковыми орудиями, которые днем палили по отдельным группам людей.
Всякое движение прекратилось, и только ночью можно было хоть как-то передвигаться. Пока речь шла о пехоте и гранатометах, было еще ничего.
В одно прекрасное утро появились первые танки. Ночью они проникли в ложбину, а утром начали обстрел. Противотанковых средств у батальона не было, лишь за небольшим холмом стояла 88-миллиметровая зенитная пушка. Передние пять танков совершали на местности различные маневры, но пушка не стреляла – у ее расчета не было приказа. Командир батальона был вне себя от ярости и постоянно передавал запросы в дивизию. Ярость и донесения не помогли – через два дня пушки не стало.
Русские прорвались и сразу же прочно обосновались на занятых позициях. Ночью они были отброшены назад, но на следующий день появились вновь. Каждый раз во время атаки русских погибало несколько человек, о чем было сообщено в дивизию. Из дивизии поступил приказ: начать контрнаступление.
Командир батальона явился к командиру дивизии.
– Господин генерал, контрнаступление окажется бесполезным. Ночью мы отбрасываем русских назад, а днем они подходят вновь. Батальон теряет людей, на занятой позиции оставаться невозможно. Я прошу разрешения отойти за небольшую возвышенность, расположенную позади батальона. Русские танки все равно смогут подойти, но идущую за танками пехоту я смогу обстрелять, и тогда русским не удастся закрепиться. Или же я прошу предоставить в мое распоряжение противотанковые силы. Без поддержки дивизии я не смогу продолжать борьбу. Я прошу самоходные орудия или танковую поддержку.
– Я не могу их вам дать. И не докладывайте мне сейчас о том, что вы отбросили Ивана назад, а он вновь занял и прочно удерживает свои прежние позиции. Все.
Батальон не предпринял контрнаступления, и ночью от него никаких донесений не поступало.
Перед рассветом командир дивизии появился на переднем крае:
– Почему вы не доложили о ликвидации прорыва русских?
– Потому что я не произвел контрнаступления, господин генерал. Мои люди бессмысленно проливали бы кровь и…
Генерал перебил его:
– Я отдал вам приказ, и вы должны его исполнять. Сегодня вечером вы начнете штурм. Вы поняли?
– Только при наличии штурмовых орудий, господин генерал.
У генерала лицо стало красным.
– Посмотрим. – После этого он вышел.
Поздно вечером в батальон прибыл лейтенант из отряда штурмовых орудий. Обсудили некоторые вопросы, и рано утром началась атака при поддержке двух орудий. Во время этого ответного удара погиб командир 6-й роты.
Позиция вновь была занята 11-м батальоном, но через десять часов была оставлена и вновь оказалась в руках русских.
Об этом снова было доложено командиру дивизии, который только спросил: «Ну и?..»
Командир батальона повторил по телефону свою прежнюю просьбу:
– Господин генерал, это бесполезно, я еще раз прошу разрешения на отход за возвышенность.
Ответом было категоричное «нет». Командир батальона промолчал, тогда генерал четко поставил вопрос: «Вы меня поняли?»
Теперь была очередь офицера на том конце провода, чтобы ответить «нет», после чего командир батальона услышал слова генерала:
– Если вы отступите хотя бы на один сантиметр, я отдам вас под трибунал, вы меня
поняли? Командир батальона не сдавался:
– Я отступлю, если меня принудят к этому обстоятельства.
После этого последовало еще три вопроса и три ответа, которые необходимо здесь повторить, чтобы окончательно была ясна ситуация.
– Я запрещаю вам отступать. На любое отступление вы должны получить от меня разрешение. Вы намерены сегодня же очистить позиции от русских или нет?
– Нет, господин генерал.
– Почему?
– Причины вам известны, господин генерал.
– Таким образом, вы не желаете выполнить мой приказ?
– Нет, господин генерал.
Командир батальона повесил трубку. Это был последний телефонный разговор с дивизией, так как начиная с этого момента связи уже не было. Батальон не предпринял контрнаступление и не отбросил русских с позиций. Русские дали передышку, которая длилась два дня, их пехота оставалась на задних участках, но гранатометы, катюши и танки начали выполнять свою работу – уничтожение.
Что может один пехотный батальон против танков? Люди заползали в укрытия, но танки подходили быстро и, совершая круговые движения, перемалывали гусеницами все, что находилось в этих укрытиях. Если днем были замечены какие-либо движения, то вступали в действие гранатометы, и их огонь продолжался до тех пор, пока все не замирало.
Так пал весь 2-й батальон храброго пехотного полка.
Инвентарные списки
В Ново-Алексеевском сгорел весь продовольственный склад 51-го корпуса, начиная от масла и кончая мармеладом. Склад был расположен на северной окраине населенного пункта, по одну сторону склада стояли шестьдесят бочек с горючим, а по другую находился склад артиллерийских боеприпасов, где также хранились ручные гранаты и дымовые снаряды.
После артиллерийского огня и стрельбы танков склад остался целым и невредимым, но русские бомбардировщики сбрасывали в этом районе свои пятикилограммовые бомбы, одна из которых упала на бочки с горючим. Бочки взлетели на воздух, а от них до продовольственного склада было всего пятьдесят метров – этого оказалось достаточно, чтобы огонь перебросился на складские помещения.
В самом начале огонь можно было бы погасить, но двенадцать солдат вместе с начальником финансовой части штаба сидели в подвале. Когда они спустя три часа после начала пожара поднялись наверх, то увидели, как из сорока пяти бочек с шипением и треском вытекало горящее масло. Бочки с бензином с небольшими интервалами взрывались одна за другой, одновременно с ними в унисон рвались шестнадцать тысяч артиллерийских снарядов.
Весь этот фейерверк длился двадцать четыре часа.
– Инвентарные списки, черт возьми, где инвентарные списки, – первое, о чем подумали в самый разгар пожара.
– Списки находятся в ящике начальника финансовой части.
– Где ящик?
– В его квартире.
– Правильно, в квартире.
Ящик стоял под окном, закрытый по инструкции на два замка. В нем, аккуратно связанные пачками, лежали белые, голубые и желтые карточки с описью складского имущества и указанием веса.
4300 килограммов масла, 2100 килограммов сахара, 28 000 банок рыбных консервов, 11 600 буханок хлеба, 71 ящик свинины, 22 000 единиц неприкосновенного запаса, 3600 килограммов мармелада, 200 килограммов соли, кофе, чая, приправ, шоколада.
Все было в порядке, инвентарные списки были отправлены интенданту корпуса.
«Продовольственный склад 51-го танкового корпуса уничтожен в результате боевых действий противника. Опись имущества прилагается.
Опись проверена и признана правильной. Подпись».
«Проверена и признана правильной» – так было написано. Боеприпасов и так было достаточно, а шестьдесят бочек горючего были нелегальным складом штаба корпуса, что скрывалось от высшего руководства, а боевые действия противника есть боевые действия. Война продолжалась, но кто-то из начальства все же мог знать, что на окраине населенного пункта что-то находилось, поэтому и было написано это донесение.
За день до того, как бомба упала на бочки с бензином, десять солдат и фельдфебель, возвращавшиеся с побывки на фронт, попросили начальника финансовой части выдать им продовольствия на два дня. Речь шла о 660 граммах масла, 11 банках рыбных консервов, 4 буханках хлеба и 22 граммах чая.
– Где расположена ваша часть? – спросил тот.
– На Царице, господин начальник финчасти.
– Это всего лишь тридцать километров. Мы не можем выдавать продовольствие такими маленькими порциями, представляете, что будет твориться в наших отчетных книгах.
Солдаты и фельдфебель не представляли, но для всей этой истории это не так уж и важно. На следующий день одиннадцать человек покинули свои уютные палатки и, разжевывая последние корки хлеба, собирались отправиться в свою часть, которая была расположена «всего лишь» в тридцати километрах от склада. Начальник финансовой части сидел на обломке дымовой трубы и увидел, как командир этой группы посмотрел на дымящиеся и зловонно пахнущие остатки продовольствия и покачал головой. Бывший хозяин всего этого хозяйства, рассчитанного на снабжение продовольствием целой дивизии, встал и подошел к фельдфебелю.
– Вы не можете упрекнуть меня в некорректности моих действий.
Слова эти он произнес убежденно и твердо и пошел в направлении, противоположном
тому, куда направлялись солдаты в свою часть на Царице. Опровергнуть его слова было довольно сложно.
Бездеятельность расхолаживает
Прекращали ли русские свои атаки или поливали огнем позиции, солдаты рыли и строили. Батальоны глубже вгрызались в землю, стараясь улучшить свои оборонительные укрепления.
– Бездеятельность расхолаживает, – сказал однажды генерал Гейц генералу Шмидту во время своего посещения командования армии, на что тот ему ответил:
– Так точно, и даже больше, леность – это происки дьявола.
Если солдат не был занят какой-либо работой, у него было достаточно времени поразмышлять, кругом много говорили и сплетничали, так что слухов было достаточно: вскоре должно быть доставлено на самолете секретное оружие, с юга ожидаются две танковые армии, фюрер прибыл в Сталинград, Москва уничтожена какими-то непонятными силами, Испания и Китай объявили войну союзникам, корпус СС двигался маршем с севера, генерал Паулюс прилетел в ставку фюрера, дивизия «Великая Германия» вела бои уже в Калаче и т. д.
Последнее, скорее всего, могло быть правдой, так как в 44-й пехотной дивизии и в 3-й моторизованной дивизии видели четкие световые сигналы.
Что же было на самом деле?
Никакого секретного оружия не было, на фронте уже использовались электрические пулеметы и танковые огнеметы, но когда такой пулемет стрелял из нескольких стволов, делая две тысячи выстрелов в минуту, то десять ящиков с патронами опустошались довольно быстро. То же самое происходило с танковыми огнеметами, хотя в уличном и наступательном боях такой огнемет оказался превосходным оружием – даже без зажигательной смеси это было серьезное оружие.
По железной дороге подъезжали запасные части, численность которых была, к сожалению, на уровне дивизий, и подъехать им удалось на расстояние только двухсот километров от котла. Ночью они высадились, чтобы залатать бреши в местах прорыва на Донецком фронте или препятствовать прорыву на центральном участке фронта, а также разделиться на временные формирования, чтобы в качестве пополнения войти в состав разбитых частей или быть задействованными в борьбе против партизан. Цели были какие угодно, но только не деблокировка Сталинграда.
Гитлер не был в котле. Что ему там было делать? Паулюс также никуда не вылетал, он ни разу не покидал котла.
Корпус СС, якобы подходивший с севера, всего-навсего был паролем, не более того, Испания и Китай даже не думали объявлять войну союзникам, а Москва еще не испытала на себе удар огненного кулака войны, за исключением нескольких бомб, упавших на город случайно. Деблокирующие части с севера подойти не могли, так как там было так же напряженно, как на центральном участке и на юге. То, что было сказано о дивизии «Великая Германия», также было из мира фантазий и грез, так как эта дивизия маршем двигалась на Харьков, а ее запасные части располагались в районе Полтавы.
Только сигналы, которые видели в 44-й пехотной и 3-й моторизованной дивизиях, действительно существовали. Это были настоящие световые сигналы, о которых будет сказано ниже, когда речь пойдет о группе прорыва, к которой принадлежал унтер-офицер Нивег.
Заботы квартирмейстера в Сталинграде
Дивизии, располагавшиеся западнее Дона, во время ноябрьского отступления и в ходе боев в окружении лишились большинства своих запасов продовольствия и горючего, и теперь для того, чтобы уравнять в этом отношении все дивизии, необходим был приказ о перераспределении запасов. Нельзя было допустить, чтобы «зажиточные» дивизии на Волге имели все, а остальные ничего. Разумеется, не все шло так гладко, как хотелось бы, поскольку солдаты в дивизиях сидели на своих вещах и догадывались, что положение будет еще хуже. Во многих частях процветала двойная бухгалтерия, нелегальные запасы лежали «в подвале», а «бедные дивизии» получали мизер продовольствия и горючего.
Последний командир 16-й танковой дивизии генерал фон Ангерн недвусмысленно высказал свое мнение по данному поводу:
– Нелегально хранимое имущество и продовольствие – это хорошо и полезно, но если это способствует накопительству за счет других, тогда это зло.
Итак, было предложено равномерное распределение запасов, включая продовольствие для кормления солдат в обед и ужин. Стручковые плоды, мясные и рыбные консервы, хлеб и шока-кола были доставлены по воздуху, боеприпасы отправлялись в соответствующие горячие точки, снабжение горячим осуществлялось по одинаковым для всех правилам и с учетом количества машин в том или ином подразделении. Несмотря на это, подобные мероприятия были каплей в море. В результате проведенных квартирмейстерским отделом расчетов выяснилось, что после распределения запасов по всем частям армия сможет продержаться только до 28 декабря, если за это время не будет оказана значительная поддержка по воздуху.
В ноябре и декабре еще действовала железная дорога между Кривомусинской на западном участке фронта и Вороновом в западном углу фронта. Ее эксплуатация началась во время наступательных боев летом 1942 года, что очень помогло в отношении перевозки продовольствия, а также отъезда и приезда отпускников. До того времени железнодорожные пути между Калачом и Сталинградом не использовались. Майор Мут из 94-й пехотной дивизии может считать, что именно его заслуга была в том, что при наличии минимальных средств ему удалось отремонтировать несколько локомотивов. К Рождеству движение составов на этом участке постепенно прекратилось, так как закончился уголь.
Самым важным продуктом питания всегда был хлеб. Для того чтобы иметь возможность ежедневно выдавать хлеб всем войскам, с самого начала необходимо было установить хлебный паек в размере двухсот граммов в день, но уже тогда было ясно, что в ближайшем будущем паек придется сократить до ста граммов. Во избежание этого было решено грузить в самолеты не готовые буханки хлеба, а муку, к тому же это экономило место и позволяло перевозить больше груза. Попытка заменить хлеб мукой не удалась, так как хлеб, доставлявшийся до этого по воздуху, сразу выдавался войскам, что же касалось муки, то для выпечки хлеба требовалось три-четыре дня, а этого времени ни у кого не было.
Из-за недостаточного снабжения по воздуху к Рождеству уже невозможно было избежать нового сокращения хлебного пайка, но поскольку все же было Рождество, то о необходимости этой меры пока ничего не говорили, а сокращение пайка решено было провести 26 декабря. С этого дня хлебный паек весил пятьдесят граммов, в обед выдавался литр супа без жировых добавок; как правило, это был суп из бобовых, а вечером солдаты получали что-нибудь из консервов или еще раз жидкий суп. Все это в результате привело к упадку сил солдат практически во всех частях.
Для квартирмейстера в Сталинграде война означала прежде всего решение вопроса о материалах и снабжении, ведь снабженцы смотрели на все эти вещи иначе, чем офицеры в оперативном управлении. Каждый запас, если его не пополнять, когда-нибудь неизбежно закончится.
В октябре поступил приказ сдать ненужных лошадей на отдых в части, стоявшие южнее Чира. На следующий день семнадцать тысяч лошадей галопом пронеслись через Карповку, Камышевку, Калач, затем вдоль Дона и дальше.
В котле осталось двенадцать тысяч лошадей. Двенадцать тысяч – кажется, число огромное, но что значит двенадцать тысяч лошадей для трехсот тысяч человек? Всего-навсего на какие-то два-три месяца – и все.
Во время деблокирующей операции 4-й танковой армии в квартирмейстерском отделе Сталинградского котла царило оживление. После того как передовые части деблокирующей армии подошли достаточно близко, должен был последовать прорыв. Из группы армий поступило сообщение о том, что непосредственно за наступавшей 6-й танковой дивизией следовали грузовики, на которых перевозилось более шестисот тонн груза снабжения. От 6-й армии требовалось подтянуть к предполагаемому участку деблокировки весь имевшийся в наличии пустой транспорт, чтобы после соединения с 4-й танковой армией направить его за пределы окружения для принятия груза. У квартирмейстера сразу появилось много забот, так как необходимо было разведать дорогу, по которой поедут машины с грузом, и обозначить ее флажками, сопроводить по этой дороге колонну грузовиков и послать ей навстречу пустой транспорт.
Поскольку по намеченным дорогам должны были ехать также танки и бронемашины, необходимо было предусмотреть места разъезда и установить соответствующие ограждения. На все время проведения собственного прорыва армии должен был оказывать поддержку авиационный корпус, задача которого состояла в том, чтобы сбрасывать с воздуха боеприпасы и горючее. «Юнкерсы-52» способны были на небольшой высоте сбрасывать из своих больших боковых дверей двухсотлитровые бочки с горючим. Дивизии в котле потребовали немедленной доставки тысячи пятисот тонн груза, а затем еще семисот тонн. В дивизиях прекрасно понимали, что от этого зависело.
Но, кроме этого, необходимо было принять еще сотни других мер: уничтожить лишнюю аппаратуру, договориться относительно орудий и машин для пехотных дивизий, а также о зенитных батареях 9-й зенитной артиллерийской дивизии, необходимых для защиты различных частей и охраны аэродрома, площадку для которого намечено было оборудовать в степи.
Были и другие заботы, связанные с поставкой груза по воздуху. Так, в котел были доставлены абсолютно ненужные к тому времени вещи, например: в один день были доставлены пять тонн леденцов, несколько дюжин ящиков презервативов; затем прилетели еще два самолета, нагруженные не чем иным, как майораном и перцем, – всего четыре тонны. Была доставлена также громоздкая и абсолютно бесполезная инженерная техника, громадное количество документов отдела пропаганды вермахта, одна тонна целлофановых защитных пакетов для хранения ручных гранат, шнурки, приправы и т. п. Леденцы можно было в случае необходимости раздать в войска, но остальные вещи какого-либо применения найти не могли, а что касается перца, то, как полагали, вероятно, он был предназначен для использования его в ближнем бою.
Разумеется, было довольно сложно найти того, кто нес ответственность за все эти ненужные грузы, так как, несмотря на то что с квартирмейстером группы армий существовала постоянная связь, он, естественно, не мог проверять груз каждого самолета.
Первоначально в Сталинграде не было лагеря для военнопленных: все пленные сразу же кратчайшим путем отправлялись в тыл, так как выяснилось, что большинство частей нуждались в рабочей силе.
Осенью временный лагерь № 205 из тыла переместили в Вороново с тем, чтобы после взятия Сталинграда пропускать через него ожидавшийся поток военнопленных. Когда кольцо окружения сомкнулось, в лагере находился строительный батальон, занимавшийся прокладкой дорог. Для сборки и разборки четырех лагерных бункеров в нем с сентября до дня окружения постоянно оставалось около ста—ста двадцати пленных. При относительно тесном размещении все четыре бункера вмещали максимум от ста пятидесяти до ста восьмидесяти человек, и лишь в январе, когда нормы продовольствия сокращались с каждым днем и все части отослали своих советских «работников» во временный лагерь в Воронове, в бункерах размещалось около семисот человек.
Запасы продовольствия у военнопленных, естественно, заканчивались так же, как и в войсках, и с каждым днем становилось все труднее и труднее. Если в частях еще были какие-то резервы продовольствия, то пленные не получали дополнительных пайков и вынуждены были обходиться одной и той же нормой.
Ответственным за продовольствие был начальник финансовой части армии Реберг, который в силу своих обязанностей должен был позаботиться о дополнительном продовольствии, но где армия могла взять дополнительные продукты питания? Каждый день в лагере умирало двадцать человек – организмы были ослаблены, и людей косил сыпной тиф.
После долгих мытарств лагерю удалось заполучить пятьдесят лошадей, но за последние недели животные питались только степной травой и соломой, поэтому толку от них было мало. Люди постоянно умирали, но их количество оставалось приблизительно на одном и том же уровне за счет новых пополнений, под конец даже сами дивизии отправляли в лагерь своих добровольных русских помощников, поскольку кормить их уже было нечем.
Когда стало известно о намерении передать военнопленных Красной армии, многие в лагере были против этого, однако, когда положение стало просто бедственным, командование армии отдало распоряжение о передаче пленных наступавшим русским войскам. Проведение данного мероприятия было поручено русскому военнопленному Сюракину, исполнявшему в лагере обязанности интенданта.
После прорыва советских войск русскими было проведено расследование относительно обращения с военнопленными и злостного невыполнения обязанностей по снабжению военнопленных продовольствием; в этой связи неоднократным допросам подвергался бывший снабженец лагеря, начальник финансовой части Реберг. В ходе допросов, однако, выяснилось, что повода для претензий к немецкой администрации лагеря не было. В 1947 году начальник финчасти Реберг был освобожден из советского плена.
Канун Нового года на востоке
Год приближался к концу. Проходили дни и ночи, каждый последующий день и последующая ночь были не менее трудными и мало чем отличались от предыдущих, возникали и прекращались снежные бури. В последний день года облака низко висели над землей, было сумрачно.
В 24-й танковой дивизии, располагавшейся на восточном фланге фронта, кому-то пришла в голову мысль сделать несколько выстрелов осветительными снарядами, без какихлибо на то причин, просто так, в воздух. Находившийся в четырехстах метрах пост принял данный сигнал и передал его дальше. Вся эта сверкающая полоса фейерверка, переходя от одного поста к другому, от одной дивизии к другой, протянулась по всему переднему краю обороны вплоть до самого Сталинграда.
6-я армия провожала стрельбой последний год своего существования.
31 декабря Верховное командование вермахта направило Сталинградской армии радиограмму, в которой было всего несколько строк:
«Транспортные подразделения люфтваффе обеспечивают снабжение продвинувшимся к Сталинграду частям».
Вечером все подразделения армии были ознакомлены с текстом радиограммы Гитлера: «Я даю 6-й армии слово, что делается все, чтобы вырвать ее из
окружения.
Адольф Гитлер». «…что делается все, чтобы вырвать ее из окружения».
Генерал-полковнику Цейтцлеру Гитлер послал новогодний привет следующего содержания:
«6-я армия должна выдержать. Мы деблокируем ее, и это будет славной победой немецкого вермахта».
Какова же была ситуация на фронтах к концу года?
Группа армий «А» удерживала свои позиции, отражая все более жесткие атаки противника. Все приготовления, связанные с уходом с Кавказа, были пока запрещены вышестоящим командованием, но, несмотря на это, командиры на местах тайком начинали проводить меры по отходу с занимаемых позиций. Так, из района дислокации был отправлен весь ненужный инвентарь, а вместе с ним около девятнадцати тысяч раненых, находившихся в декабре на курортах Кавказа.
На участке группы армий «Дон» 6-я армия в отчаянии вела безнадежные бои.
Армейская группа Гота была сильно ослаблена тем, что передала часть своих подразделений на левый фланг группы армий и сумела избежать уничтожения только за счет отступления на юго-запад. Входившие в состав армейской группы румынские части необходимо было как можно быстрее снять с фронта, так как они оказались абсолютно небоеспособными и были лишь опасной обузой для немецких войск.
Армейская группа Холидта отступила к низовьям Донца, оставив в последние дни декабря Чирский фронт.
Фронт 8-й итальянской армии был разорван после того, как русским удалось осуществить здесь прорыв на участке шириной пятьдесят километров. На данном участке прорыва немецкие части вели отдельные бесперспективные бои. Севернее Каменска была сформирована временная армейская группа Фреттер-Пико, перед которой была поставлена задача вместе с 304-й дивизией, находившейся на подходе, освободить 3-ю горно-стрелковую дивизию, окруженную советскими войсками в Миллерове, и далее предотвратить продвижение вражеских частей в промышленный район на Донце.
Итальянские части, не сдавшиеся в плен, спасались бегством на запад.
Группа армий «Б» прилагала усилия, чтобы силами 19-й танковой дивизии задержать в Старобельске наступление вражеских частей в западном и юго-западном направлениях. На северном фланге 8-й итальянской армии и на участке 2-й венгерской армии наступления со стороны русских еще не было, поэтому эти части занимали свои старые позиции на Дону, но вполне вероятно, что через несколько дней русские дивизии могли и здесь начать наступление.
В целом ситуацию на Восточном фронте можно было считать безнадежной. Здесь уже не думали о 6-й армии, так как с каждым днем возрастала опасность того, что могут быть уничтожены обе группы армий «А» и «Б».
То, что эта ситуация в последующие месяцы была еще более-менее управляемой и не переросла в еще большую катастрофу, чем в Сталинграде, являлось исключительно заслугой командования и самих войск, отличавшихся непревзойденной храбростью.
Ставка фюрера и сам Верховный главнокомандующий не имели к этому никакого отношения.
Штабной врач и голубые палатки
Он стоял перед темно-голубыми палатками и наблюдал за погрузкой раненых. Самолеты прилетели в котел с боеприпасами и хлебом, а улетали из котла с людьми.
Там, где было можно, штабной врач оказывал всяческую помощь, хотя это не входило в его обязанности – он делал это по собственному желанию. Кто-то подходил к самолету сам, кто-то подползал, и было видно, что солдаты испытывали при этом робость и смущение. Тяже лораненые всегда заходили в самолет первыми, остальные более-менее спокойно ждали своей очереди.
Небольшое помещение палатки, имевшее пять метров в длину и три метра в ширину, освещалось через два четырехугольных отверстия, в которые были вставлены остатки стекол от старой машины, швы были заделаны тряпками и бумагой, чтобы степная пыль не проникала внутрь палатки.
Снаружи ветер заносил стекла рыхлым снегом, а изнутри на стеклах оттаивал лед, и было слышно, как капли падали на пол – в палатке стояла небольшая печка, которую топили досками ящиков от бомб.
Кругом стояли несколько ведер, на стене висела доска, поддерживаемая кусками проволоки, на одном ящике стоял тазик для умывания на четырех подпорках, врытых в землю, лежали простые носилки, сделанные из парусины.
Носилки занимали основную площадь палатки и служили в качестве операционного стола, на котором за последние дни побывали сотни раненых.
Необычным во всем помещении казался высокий светильник из легкого металла, с которого свисала голубая лампочка, освещая носилки.
Помещение с парусиновыми носилками в течение долгих недель было «отделением военной хирургии». Все это время в палатке или рядом на снегу производилось определение степени сложности ранения поступавших солдат. В течение десяти минут штабной врач решал, кого в первую очередь нести на «операционный стол». Раненых клали на носилки одного за другим, десять человек в час, иногда сотню в день.
До войны штабной врач был главврачом в одной крупной больнице: на паркетном полу стояло множество белых коек, его операционный зал был оборудован всей необходимой техникой, и под рукой у него были все необходимые инструменты. Теперь он был штабным врачом, в распоряжении которого были четыре палатки и пять тысяч квадратных метров снега.
Раньше перед клиникой была установлена табличка с надписью «Соблюдать тишину. Больница». Сегодня бункеры и палатки сотрясались от разрывов бомб.
На лице этого человека лежала печать прошлых лет, наполненных богатой практикой, и тот, кто умел разбираться в лицах, мог понять, какой опыт за плечами этого человека.
Из беседы со штабным врачом (которому здесь следовало бы поставить памятник, равно как и всем его помощникам) следует привести несколько фраз, значение которых переоценить трудно.
Он высказал мнение о том, что человечеству через три сотни лет вряд ли будет интересно знать, на какой широте умирали немцы. Через триста лет раны зарубцуются, а количество жертв можно будет узнать из пожелтевших листков. Кто-то будет читать историю Второй мировой войны так же, как мы сейчас читаем хроники о Фербеллинской битве. Как он сказал, мы допустили большую ошибку, считая себя превыше всех, и за это высокомерие должны расплачиваться своей жизнью. И если бы мы стремились к еще большей власти, то на карту было бы поставлено существование всей немецкой нации, и не важно, что мерилом успеха при этом было бы количество жертв. «Жертв в этой войне будет больше, чем побед, и, если бы кому-либо удалось убедить Гитлера в правоте этих слов, он мог бы считать себя спасителем Германии».
Спустя несколько минут после этих слов штабной врач склонился над солдатами, на которых падал холодный свет последнего чуда техники. Никто при этом ничего не говорил, воздух с трудом проникал в легкие. У некоторых, кого выносили из палатки, на следующий день глаза были закрыты уже навсегда, но вины штабного врача в этом не было.
Не важно, как звали этого человека, если бы и было известно его имя, то наверняка его быстро забыли бы.
На его родине знают о нем несколько тысяч человек, вернувшихся домой, и если они когда-нибудь прочтут эти строки, то наверняка представят себе его живой образ, освещавший те пасмурные дни, вспомнят о его большом сердце, переполненном состраданием к многочисленным жертвам, которых, как он говорил, «будет больше, чем побед».
В один из последних дней окружения он погиб, а вместе с ним не стало и его голубых палаток. Штабной врач без имени.
Операции групп армий «А», «Дон» и «Б» до конца января 1943 года
В один из последних дней декабря 1942 года в группу армий «А» поступил приказ Гитлера об уходе с Кавказа. Приказ пришел с опозданием в один месяц, так как уже 1 января войска начали покидать занимаемые позиции. Такой быстрый отход был возможен только благодаря тому, что группа армий «А», а также 1-я танковая армия и 17-я армия правильно оценили общую ситуацию на Южном фронте и уже несколько недель вопреки приказу Верховного командования тайком принимали подготовительные меры для ухода с территории Кавказа, рассредоточивая свои части и отправляя в тыл все ненужное. Несмотря на проведенную заранее подготовку, это крупномасштабное отступление должно было продлиться как минимум несколько недель, так как предстояло пройти сотни километров в самое неблагоприятное время года. Закончилось оно в феврале, при этом, как и предполагали еще в декабре, движение войск осложнялось из-за усиливавшихся атак русских, пытавшихся сковать отступавшие части. Русские наверняка уже давно ожидали отступления группы армий «А», и каждый день промедления со стороны группы армий, несомненно, был им на руку – русским удалось вовремя закрыть узкий проход в районе Ростова и тем самым оттеснить группу армий в сторону Кубанского полуострова. В этой связи пришлось отменить решение об отступлении севернее Азовского моря, кроме того, продвижение войск в Крым через узкий проход под Керчью заняло бы несколько месяцев. В этом случае русские вполне могли уготовить группе армий «Дон» судьбу 6-й армии.
Группа армий «А» ставила поэтому перед собой задачу отвести на север через Ростов как можно более крупные свои части, по крайней мере всю 1-ю танковую армию и, если возможно, части 17-й армии. Однако Верховное командование вермахта в своем запоздалом решении об уходе с Кавказа не могло дать четкого указания, какие части направить в сторону Ростова, а какие в направлении Кубанского полуострова. В течение первой половины января Верховное командование неоднократно меняло свои решения, что тормозило продвижение войск, а также порождало неясность и неуверенность среди командования группы армий. Сначала, например, Гитлер принял решение оставить территорию Кавказа лишь частично и продолжать удерживать нефтяные районы под Майкопом, где еще не было выкачано ни одной капли нефти; затем фюрер решил предпринять отступление всей группы армий «А» в направлении Кубанского полуострова и далее, абсолютно не понимая всей ситуации, надеялся возобновить оттуда наступление. Согласно третьему решению Гитлера, часть войск должна была отойти к Дону.
Между тем ситуация в районах дислокации группы армий «Дон» и «Б» с каждым днем обострялась все больше и больше.
К 5 января 4-я танковая армия отступила на линию Пролетарская—Зимовники – на этом участке русские, имея большой перевес в силах, непрерывно проводили одну атаку за другой. С каждым днем возрастала опасность прорыва советских войск южнее Дона в направлении Ростова.
На излучине Дона армейская группа Холидта вела ожесточенные бои, в ходе которых русские теснили ее все дальше и дальше к Донцу.
Для того чтобы закрыть брешь между группами армий «Дон» и «Б», образовавшуюся в результате распада итальянской армии, на этом участке вела бои армейская группа Фреттер-Пико севернее Донца и Каменска. Имея в распоряжении те небольшие силы, которые были даны группе, она вряд ли могла выполнить поставленную перед ней задачу, а именно – предотвратить прорыв русских через Донец в Донецкий промышленный район. На северо-западе русские приближались к Старобельску. Фронта как такового здесь уже не было, лишь отдельные боевые группы пытались сдержать наступление противника. Северный фланг 8-й итальянской армии и 2-я венгерская армия располагались еще на Дону; командование и здесь ожидало в ближайшие дни наступления русских и их прорыва фронта, так как никаких резервных сил для оказания поддержки на этом участке не было.
6-я армия вела в Сталинграде свой последний, отчаянный бой.
К 10 января положение 4-й танковой армии еще более ухудшилось. Русским удалось прорвать слабый фронт 4-й танковой армии южнее Дона и продвинуться до Дона восточнее Новочеркасска. Возникла опасность того, что 4-я танковая армия будет оттеснена на юг, в результате чего противнику откроется узкий проход под Ростовом.
Ситуация у армейских групп Холидта и Фреттер-Пико за последние дни почти не изменилась. Севернее Каменска было проведено контрнаступление на север, в ходе которого удалось укрепиться в районе Миллерова. Обстановка восточнее Старобельска также немного стабилизировалась.
12 января началось вот уже несколько дней ожидавшееся наступление русских на северном фланге 8-й итальянской армии и на участке 2-й венгерской армии под Воронежем, в результате которого за несколько часов этот фронт был разорван.
До 18 января ситуация складывалась следующим образом.
Группа армий «А» располагалась своим правым флангом (17-я армия) в основном на своих старых позициях. 1-я танковая армия, отступая, достигла района Ворошиловска.
У группы армий «Дон» ситуация на южном фланге вновь значительно ухудшилась; 4-я танковая армия была отброшена за Маныч, за ней остался лишь небольшой плацдарм под Пролетарской. Русским удалось восточнее Пролетарской перейти Маныч; их войска могли продвинуться на юг в брешь между 1-й танковой армией и южным флангом 4-й танковой армии восточнее Сальска и тем самым сделать невозможной какую-либо связь между двумя этими армиями. Русские войска полностью завладели треугольником между Манычем и Доном и приблизились к Ростову, от которого их отделяло теперь около тридцати километров.
Армейские группы Холидта и Фреттер-Пико вели бои на Донце.
У группы армий «Б» фронт под Воронежем был полностью разорван. 2-я венгерская армия отступала на запад, что скорее было похоже на бегство. Противнику был открыт путь на Харьков и Днепр в направлении Днепропетровска, а также к южному флангу 2-й немецкой армии.
Инициатива на всем Южнорусском фронте окончательно перешла к русским, и возникала опасность того, что такая же ситуация сложится на Центральном фронте у группы армий «Центр».
В силу сложившейся общей ситуации командование сухопутных войск оказалось не в состоянии принять какие-либо решительные меры, чтобы оказать эффективную помощь. Гитлера невозможно было убедить в необходимости своевременного перемещения линии фронта, а теперь положение группы армий «А» уже не позволяло производить крупномасштабные дислокации. Вероятно, благодаря зиме и недостаточным силам русских, войска которых наступали теперь от Кавказа до Воронежа, им не удалось в ходе преследования отступавших немецких частей сразу же продвинуться далеко на запад и юго-запад.
У группы армий «А» теперь уже не было возможности защитить как свои фланги, так и фланг группы армий «Дон».
Оценка ситуации в группе армий «Б» была дана в донесении командующего от 21 января
1943 года в 22.40. Текст донесения был следующим:
«Т е л е г р а м м а. От группы армий «Б»,
начальник оперативного управления,
фюреру – главнокомандующему вермахтом. Дата: 21.01.1943.
Время: 22.30.
Я считаю своим долгом, мой фюрер, в дополнение сообщений командования группы армий, переданных устно или телеграммой, или в качестве их обобщения доложить Вам следующее.
После того как выяснилось, что части корпуса Крамера, отошедшие в район Буденного, состоят лишь из одной слабой, смешанной дивизии и что боевая группа 24-го танкового корпуса и альпийский стрелковый корпус наверняка понесут большие потери в технике и живой силе, соотношение сил изменилось таким образом, что территорию, занимаемую группой армий, удерживать далее уже невозможно.
На линии фронта между устьем Айдара и Старым Осколом, что составляет приблизительно триста километров, в моем распоряжении еще находятся:
а) южная группа, состоящая из ослабленной 19-й танковой дивизии, 320- й дивизии и остатков 298-й и 27-й танковых дивизий;
б) группа Крамера, представляющая собой слабую пехотную дивизию;
в) дивизия «Великая Германия», нуждающаяся в отдыхе и пополнении;
г) и еще, может быть, через несколько дней смешанное немецкоитальянское соединение силой около одной пехотной дивизии.
В рамках оперативной ситуации южная группа может лишь оборонять северный фланг группы армий «Дон», поэтому, в силу того что отступления не избежать, данную группу следует отвести на юго-запад. В результате этого перемещения брешь, существующая между северным флангом этой группы и Старым Осколом и имеющая в настоящее время протяженность сто семьдесят километров, будет постоянно увеличиваться в южном направлении. Для ведения боевых действий на этом участке в распоряжении имеются лишь части, указанные мной в пунктах б—г. С их помощью, с учетом даже самого мобильного ведения боя дивизией «Великая Германия», эту большую территорию можно будет удержать, если командование Красной армии не решится вновь покинуть свои опорные пункты, а лишь передовыми частями просочится сквозь данные группировки, если не удастся их сразу разбить. Исходя из имеющихся в моем распоряжении средств, я в данной ситуации не вижу возможности предотвратить наступление вражеских войск также и в западном направлении. Я с озабоченностью наблюдаю за изменением ситуации на участке 2-й армии, лишенной всяческого обеспечения на юге. Данная армия слишком быстро может оказаться жертвой двойного охвата, но, вступив в бой, без сомнения, сможет пробиться через окружение, правда, с большими потерями в технике и живой силе.
В рамках данных мне полномочий я не вижу практических мер, способных стабилизировать ситуацию. Даже если будет удовлетворена моя просьба об отводе 2-й армии за Олюм, я, при трезвой оценке сложившейся ситуации, глубоко сомневаюсь в том, что в результате данного перемещения улучшится положение в районе расположения группы армий. Барон фон Вейкс».
Проблемы с полетами
Приблизительно с 25 ноября полеты в котел и из него проводились регулярно. В самом котле действовали два аэродрома в Питомнике и Гумраке, кроме того, запасной аэродром в Басаргине и площадка для вынужденных посадок в Сталинградском. За пределами котла в распоряжении авиации были, прежде всего, крупные аэродромы в Тацинской и Морозовской, а когда их захватили русские, продолжали действовать аэродромы в Сальске, Новочеркасске, Сталине, Марьевке, Ворошиловграде и последний аэродром в Звереве, способный принимать тяжелые «юнкерсы».
В конце ноября в распоряжении войск находились сто восемьдесят «Юнкерсов-52», двадцать «Юнкерсов-86» и девяносто «Хенкелей-111».
С помощью этих самолетов должны были быть удовлетворены требования армии и тем самым выполнены обещания Геринга и Гитлера.
Первоначально армия потребовала доставить в котел семьсот тонн груза, но затем сократила количество необходимого груза до пятисот тонн, на что также было получено согласие рейхсмаршала Геринга.
По приказу Гитлера ежедневно в котел необходимо было доставлять 280 м 3 горючего, 40 тонн хлеба, 40 тонн оружия и боеприпасов, а также 100 тонн предметов снабжения и продовольствия, однако то количество груза, которое реально доставлялось в котел, не соответствовало данным обещаниям и абсолютно не удовлетворяло даже минимальные требования армии.
До 10 января в котел поступало ежедневно в среднем 102 тонны груза, что составляло лишь двадцать процентов от необходимого для армии количества. Однажды в окруженный район было доставлено 280 тонн, это было 19 ноября, когда в котле в течение дня смогли приземлиться сто пятьдесят самолетов, но чаще количество груза было значительно меньше того, что требовалось, а в некоторые дни самолеты вообще не прилетали.
Указанные цифры относятся к периоду до 10 января. После того как Питомник был оставлен, в большинстве случаев сажать самолеты было невозможно, поэтому груз сбрасывали с воздуха. Самолеты, еще прилетавшие в Питомник после 10 января, имели на борту груз весом в среднем до 42 тонн, но после 16 января вес сбрасываемых грузов значительно снизился и составлял 20 тонн, а к 25 января уже шесть-семь тонн. Начиная с этого дня контролировать поступавший груз было уже невозможно, так как сбрасывали его теперь по различным опорным пунктам и определить его общий вес было очень сложно.
24 декабря база снабжения в Тацинской перешла к противнику, что явилось тяжелым ударом. С большим трудом удалось вывести сто двадцать самолетов с аэродрома, который уже обстреливали русские танки и артиллерия. 22 января 55-я бомбардировочная эскадра «хенкелей» под командованием полковника Кюля покинула аэродром, находившийся также под обстрелом, в результате чего снабжение котла из Морозовской прекратилось. 16 января был сдан Сальск, в то время как Новочеркасск и даже авиационные базы в Звереве и Сталине также находились под угрозой нападения противника. Каждая потеря очередного аэродрома означала значительное сокращение возможностей хотя бы частичного снабжения котла с воздуха, а когда пришлось оставить Тацинскую, то уже нетрудно было понять, что конец 6-й армии, с учетом снабжения боеприпасами и продовольствием, уже довольно близок.
Это ни для кого не было тайной, так как командующий воздушным флотом генерал-полковник фон Рихтгофен, командир 8-го авиационного корпуса генерал Фибиг, летчики и снабженцы – все говорили о невозможности дальнейшего осуществления снабжения 6-й армии по воздуху.
Волгу можно считать метеорологическим разделом морского и континентального воздуха, о чем тогда еще не знали и часто волновались и злились из-за различных погодных условий в том или ином населенном пункте. Так, например, если над Новочеркасском светило яркое солнце, то на всю территорию котла мог опуститься густой туман или же разыграться вьюга, что не только исключало посадку самолетов, но и в значительной степени затрудняло сброс груза. Или, наоборот, если генерал-майор передавал радиограмму с текстом «Погода в Сталинграде очень теплая, почему вы не посылаете самолеты?», то в Морозовской и Сальске пилоты ничего не видели на расстоянии вытянутой руки.
Большой проблемой была отправка из котла раненых. В котле было сделано все, что только можно, каждый раненый, которому предстояла отправка из котла самолетом, получал карточку, эта карточка вешалась на грудь, а солдаты называли ее «билетом в жизнь». Кто мог ходить или ползать, добирался сам до своего самолета, остальных приходилось нести на носилках. Было отдано распоряжение: «Посадка в самолет строго по номерам», но в большинстве случаев этот порядок нарушался, так как вывоз раненых, ждавших своей очереди в палатках или просто на снегу рядом с аэродромом, полностью зависел от количества приземлившихся самолетов. Позднее вся эта организация вывоза раненых из котла сошла на нет: число раненых доходило до нескольких тысяч, люди просто штурмовали самолеты, при этом некоторые в давке даже гибли.
Количество раненых угрожающе росло, что вызывало у генерал-майора медицинской службы и у инспекции большие опасения. И в этой ситуации не было никакого просвета, позволявшего надеяться на какие-либо изменения в лучшую сторону, иногда даже казалось, что те, кто находились далеко от котла, абсолютно не понимали, насколько велики масштабы всего этого бедствия, иначе как можно было послать следующую радиограмму:
«Армии следует заранее, а именно за двадцать четыре часа, указывать число раненых, подлежащих вывозу из котла, для того чтобы можно было
регулировать количество необходимых для этого самолетов». На эту радиограмму начальник санитарной службы ответил следующее:
«Армейский врач просит о доставке перевязочных материалов и опийных средств. Раненые ждут прилета транспортных самолетов уже два дня. Количество раненых для вывоза из котла составляет в данное время тридцать тысяч, для чего необходимо задействовать тысячу пятьсот транспортных самолетов».
Да, вот такие были проблемы, но это было еще не все. Группа армий потребовала, чтобы из котла были вывезены как военные, так и гражданские специалисты, а именно: рабочие мастера, операторы радиостанций, ветеринары, кузнецы, танкисты, оружейники, железнодорожники, почтовые служащие, строители мостов, метеорологи – короче говоря, все те, чьи службы или части уже не существовали, чье присутствие в котле было абсолютно ненужным, но была потребность в них за пределами котла на других участках фронта. Начальник Генерального штаба 6-й армии запретил вылет этих людей из котла, – это было абсолютно бессмысленно, так как количество людей в котле не сократилось именно тогда, когда там уже не было мастерских, танков, почты, лошадей и железной дороги.
Без подписи начальника Генерального штаба на соответствующем документе вообще никто не мог вылететь из котла, что, несомненно, было правильно. Разрешение на вылет выдавалось в исключительных случаях для курьеров или на основании отдельного приказа. Данный порядок распространялся и на тех, кто прилетал в котел. До 2 декабря в котел прилетали еще солдаты и офицеры, возвращавшиеся из отпуска, и унтер-офицеры, которые по прибытии в котел получали звание офицера и «пустовавшую» должность командира батальона или полка. Для этого необходимо было отдать соответствующее распоряжение, так как были еще сотни офицеров, желающие вернуться к своей «старой гвардии» и еще не потерявшие веру. В этой связи необходимо сказать несколько слов о тех громадных проблемах, с которыми пришлось столкнуться и которые пришлось преодолевать подразделениям люфтваффе. При температуре 20–35 °C ниже нуля самолетам трудно было взлетать не только из-за мороза и снега – не было подогревателей, существовала опасность обледенения, туман и бомбовые атаки противника на аэродромы, но если и удавалось взлететь, то впереди было чрезвычайно трудное приземление на неровных посадочных полосах под артиллерийским огнем и бомбовыми ударами противника, на полосах, занесенных снегом и усеянных воронками от разрывов бомб, на полосах, на которых еще лежали останки сбитых самолетов и груз, который не успели убрать. В самих самолетах к тому же возникали неполадки с зажиганием и карбюраторами, а также иногда отказывали оружие и рации.
На краю аэродрома были сооружены бункера, в которых сидели сто человек штаба снабжения Питомника, недалеко от них располагались штабной врач со своими голубыми палатками, комендатура аэродрома и отдел снабжения армии. Сто человек занимались разгрузкой самолетов, когда ситуация еще была нормальной: складывали штабелями тюки с грузом в южной части аэродрома, наблюдали за тем, как взлетали самолеты с ранеными, и вели учет груза, сортируя его по боеприпасам, оружию и продовольствию. Откладывать что-либо про запас не удавалось, так как груза и так было слишком мало. В течение нескольких месяцев на аэродроме повсюду чувствовалась активная деятельность всех служащих.
Штаб снабжения Питомника когда-то был 104-м зенитным полком, но в прошлом году русские нанесли полку сокрушительный удар, после чего часть полка уцелела, отступив на юг, а небольшой его отряд вместе со штабом полка был оттеснен к Сталинграду, где полковник Розенфельд взял на себя технический контроль за воздушным снабжением.
В котле, кроме десяти тысяч солдат 9-й зенитной дивизии, располагались еще остатки группы пикирующих бомбардировщиков, две группы истребительной эскадры «Удет» и самолеты-разведчики ближнего действия.
Если коснуться здесь деятельности истребительной авиации лишь в нескольких словах, то для многих это будут просто слова, но размеры книги не позволяют уделить этой теме больше внимания, да и сложно было бы подобрать правильные слова и выражения для того, чтобы хотя бы приблизительно рассказать о всем том, что происходило с подразделениями люфтваффе. Нигде и никогда не предъявлялись такие большие требования к летному персоналу, как в Сталинграде, – экипажи тактической авиации постоянно находились в контакте с самолетами противника, каждый полет требовал много сил и изматывал летчиков, к тому же люди были физически истощены вследствие голода и холода, поэтому свои задания выполняли с большим трудом.
Не стоит указывать конкретные имена и рассказывать об отдельных событиях, иначе это было бы несправедливо по отношению к другим воинским частям, достаточно лишь в целом сказать, что к 19 января 9-я зенитная дивизия могла записать в свой актив шестьдесят три сбитых самолета противника, а эскадрильи Питомника за период до 15 января сбили сто тридцать русских самолетов.
В ночь на 16 января головные танковые части русских стояли у аэродрома Питомника. Пилоты истребителей запрыгивали в «Мессершмит-109», готовый к вылету, в то время как наземный персонал заводил двигатели. Наблюдательная вышка, стоявшая на аэродроме, была уничтожена огнем пехоты. Шести самолетам удалось взлететь и взять курс на Гумрак, восемь «Мессершмитов-109» остались на аэродроме. В Гумраке не была вовремя подготовлена посадочная полоса, в результате чего из шести самолетов пять приземлились более чем неудачно – поломки, перевороты в глубоком снегу. Шестой самолет с лейтенантом Лукашем вообще не приземлялся, а полетел в Шахты, чтобы сообщить в авиаэскадру о потере аэродрома в Питомнике и о сложившейся там ситуации.
Таким образом, в Сталинграде не осталось ни одного истребителя. По приказу эскадры «Удет», переданному радиограммой, все пилоты истребителей должны были вернуться в эскадру, для чего был предназначен «Хенкель-111», на котором вылетели последние летчики из всего летного персонала истребителей, находившиеся в котле.
Слова произносятся быстро, и иной раз довольно легко выдвигать друг против друга обвинения, но гораздо сложнее затем проверить, правильно ли то или иное обвинение.
Вот одно из обвинений, начинавшееся со слова, которое в то время у всех было на устах:
«Люфтваффе нас предало, так как гарантировало обеспечение с воздуха».
Вообще, требования каких-либо гарантий всегда выглядели несколько странно. Так, например, командование сухопутных войск во время подготовки к проведению операции «Морской лев» (речь идет о вторжении в Англию) потребовало от люфтваффе гарантий того, что первые высадившиеся на острове части будут иметь авиаподдержку на позиции под Гастингсом до тех пор, пока не будет переброшено через пролив такое количество войск, которого будет достаточно для осуществления наступления. В рамках этих гарантий подразделения люфтваффе должны были также подавлять с воздуха любое контрнаступление англичан так, чтобы у тех не было дальнейшей возможности отбросить назад немецкие войска, которые в первое время могли быть еще недостаточно сильны. Данная гарантия должна была действовать в течение трех недель. Командование люфтваффе отклонило это требование в силу того, что плохие погодные условия и туман могли стать серьезной помехой для летчиков и осложнить их работу.
Относительно переправы немецкого флота через Ла-Манш генерал-адмирал Рэдер докладывал фюреру: «Переправа возможна только при том условии, если 3-й воздушный флот гарантирует безопасность кораблей».
В ответ на данное требование командование военно-морских сил получило следующий ответ: «Люфтваффе не может дать гарантий, но сделает все возможное, кроме того, командование люфтваффе убеждено, что данная операция пройдет успешно и что ни один английский корабль и ни один самолет не смогут приблизиться к немецким кораблям, если все будет сделано в соответствии с нашими предложениями».
Если бы данная операция тогда началась и не удалась, то с уверенностью можно сказать, что и у военно-морского флота был бы повод обвинить люфтваффе и говорить о «нарушенных гарантиях» или о «предательстве по отношению к флоту».
Эти строки не содержат какого-либо оправдания, так как известно, что рейхсмаршал авиации дал гарантии относительно воздушного снабжения армии, не будучи достаточно информированным и не имея достаточно оснований, необходимых для того, чтобы дать на это свое согласие. То, что воздушное снабжение проводилось не в том масштабе, как было запланировано, полностью на совести высшего командования люфтваффе и ни в коей мере не является виной летного или наземного персонала.
Одни обвиняют других, и эти другие приводят собственные аргументы в свое оправдание.
– Ни один самолет не приземлился, – говорила армия.
– Но у нас еще нет команды для разгрузки, и на посадочной полосе плохая видимость, – оправдывали летчики в котле своих товарищей.
– Истребительная авиация вылетела из котла без приказа, – утверждали сотрудники различных служб в командовании армии, но улетевшие летчики, прилетев на место, положили на стол соответствующего должностного лица радиограмму и разрешение на вылет, хотя это происходило в нескольких сотнях километров от командного пункта 6-й армии.
В Сталинграде утверждали:
– У нас нет информации о тактической ситуации за пределами котла, – на что группа армий и танковая армия отвечали:
– Мы несколько раз отдавали вам приказ о прорыве, но командование армии не проявило решимости и отказалось действовать.
– Нет, командование не отказывалось действовать, но оно осознавало всю меру своей ответственности, – возражали в армии, – мы погибли бы со всеми нашими людьми в степи.
Противоположная сторона отклонила эти аргументы:
– В котле вы все равно погибли бы, поэтому вам следовало бы принять решение и найти выход из ситуации, а такая воинская часть, как 6-я армия, могла бы с этим справиться.
Обвинение за обвинением как с одной стороны, так и с другой, но правда – не на стороне Верховного командования.
12 января командир 9-й зенитной дивизии генерал-майор Пикерт был вызван к генерал-полковнику Паулюсу, а в середине дня отправился на самолете в качестве курьера в Новочеркасск. Задача была поставлена четко: «Личный доклад командующему группой армий о резком ухудшении положения в войсках».
На тот случай, если самолет будет сбит и документы окажутся в руках противника, генерал-майор Пикерт застенографировал текст документов на краях газеты, использовав лишь ключевые слова и исключив тем самым возможность для кого-либо понять весь текст.
Доклад генерала Пикерта группа армий сразу же передала радиограммой командованию сухопутных войск как сообщение особой важности. После доклада Пикерт явился к генерал-полковнику фон Рихтгофену, знавшему ситуацию так, как она ему была доложена. Фон Рихтгофен приказал Пикерту лично проконтролировать на аэродромах погрузку всех предметов снабжения, после чего на следующий день вечером вылететь обратно в котел. Через двадцать четыре часа генерал-майор Пикерт возвращался на «Хенкеле-111» в Сталинград. Подлетев к котлу, летчик не мог сразу получить разрешение на посадку, самолет начал кружить над Сталинградом, но и через час разрешение на посадку дано не было – в результате артиллерийского обстрела и разрывов бомб посадочная площадка была повреждена и поэтому не могла принять самолет. Через некоторое время пилот потребовал от Пикерта принятия решения: или приземление с риском повреждения самолета, или обратный полет в группу армий. Генерал Пикерт выбрал второй вариант, предполагая в следующую ночь вновь попытаться вылететь в котел. 15 января генерал-майор Пикерт явился к командующему воздушным флотом, чтобы доложить ему о неудавшемся полете. В это время Питомник уже был оставлен войсками и частями снабжения 6-й армии (речь идет о том паническом бегстве, когда к аэродрому прорвался один русский танк; вскоре после этого аэродром вновь был занят немецкими частями, которые удерживали его до 16 января), поэтому генерал-полковник фон Рихтгофен запретил генералу Пикерту повторный полет и приказал ему явиться к генерал-фельдмаршалу Мильху. Тот оставил данный запрет в силе и приказал Пикерту вылететь к рейхсмаршалу, чтобы доложить ему лично о положении в Сталинграде. Доклад у рейхсмаршала ничего не дал, по возвращении в группу армий генерал Пикерт ждал в Таганроге приказа о формировании новой 9-й зенитной дивизии в районе Кубанского плацдарма и Крыма, для чего необходимо было собрать уже имевшиеся там, а также прибывавшие туда новые зенитные части. 27 января генерал Пикерт прибыл на Кубанский плацдарм, где получил прощальную радиограмму от 9-й зенитной дивизии из Сталинграда:
«В подвалах Красной площади Сталинграда слушали по радио о празднестве 30 января. 9-я зенитная дивизия еще ведет бои за Германию под
знаменем свастики на развалинах Сталинграда». На данную радиограмму генерал-майор Пикерт ответил:
«Преисполненный гордости и скорби, прочитал радиограмму. До боли сожалею, что не могу быть рядом с вами. Формирую новую 9-ю зенитную дивизию».
В середине января в Таганрог прилетел капитан Бер, по этому поводу генерал-фельдмаршал Мильх дал соответствующие указания и пояснения.
«Чтобы организовать воздушное снабжение, – были слова Мильха, – и чтобы доставить в котел необходимое количество груза».
Командир авиационного корпуса выразился иначе: «Чтобы спасти то, что еще можно было спасти».
15 января уже ничего нельзя было спасти. Хотя 4-м воздушным флотом командовал генерал-полковник фон Рихтгофен, к тому времени форсирование воздушного снабжения уже было бесполезным.
16 января в наличии имелось двести пятьдесят самолетов, но из них только семьдесят пять были готовы к вылетам, и статс-секретарю воздушного флота фельдмаршалу Мильху, наделенному фюрером самыми большими полномочиями, не удалось увеличить количество этих самолетов. Он потребовал еще самолетов, соответствующие приборы и контейнеры для сброса с воздуха, но ни туман, ни снег, ни успехи на фронте не повлияли на решение руководства удовлетворить его требования. Было запланировано использование грузовых планеров, дело хорошее, но неясно было, в какое время их отправлять в котел. Днем зенитная артиллерия и истребители русских были серьезным препятствием для любых полетов, а ночью…
В общем, теперь в распоряжении был только один аэродром в Звереве, куда должны были перебазироваться «Юнкерсы-52». Части в Новочеркасске находились под угрозой нападения противника, а фронт с каждым днем отодвигался все дальше от Сталинграда.
Никакие решения Гитлера и никакие особые полномочия ничего не могли уже здесь изменить, катастрофа была неотвратима, ее лишь можно было оттянуть на несколько дней.
25 января в распоряжении люфтваффе была сотня самолетов, готовых к вылету, но свыше четырехсот самолетов по разным причинам были небоеспособны.
Транспортные и боевые самолеты постоянно прорывались через огненный пояс русских зениток и, несмотря на обстрел русских истребителей, сбрасывали свои грузы над территорией котла, с последних оставшихся аэродромов стартовали ежедневно бомбардировщики и совершали два-три полета в день, прорываясь под прикрытием облаков к Сталинграду. Каждый такой полет мог быть последним.
По воздушному мосту, соединявшему котел с внешним миром, совершили полеты 536 транспортных самолетов, 149 бомбардировщиков и 123 истребителя, общее количество экипажей составило 2196 человек.
Когда речь заходит о Сталинграде, забывать об этом нельзя.
Три посланца котла
28 декабря генерал Хубе, командир 14-го танкового корпуса, вылетел из котла в ставку фюрера за получением «мечей и дубовых листьев» (золотая шпага с изображением мечей и дубовых листьев, знак отличия за участие в боях. – Примеч. пер.). Командование армии пожелало ему удачи в надежде на то, что Хубе подробно расскажет Гитлеру о ситуации в котле.
8 января Хубе вернулся в котел, он привез с собой «мечи и дубовые листья», а вместе с ними и надежду на деблокировку окруженных дивизий. В ставке Гитлер сказал ему: «В начале весны инициатива в боевых действиях вновь перейдет к немцам».
Если это означало деблокировку, то за этот период многое должно было произойти, чтобы слова Гитлера подтвердились. Откуда весной должны были подойти деблокирующие части? Но если даже они к указанному сроку подойдут, то будет уже поздно, так как, по мнению начальника тыла армии, весной в армии не останется ни одного живого человека. Даже без вмешательства противника в конце января должно было окончательно прекратиться снабжение по воздуху, так как образовавшийся однажды пробел уже невозможно было устранить никакими поставками как оружия, так и продовольствия.
Спустя несколько дней 1-й квартирмейстер капитан Тёпке стоял перед командующим.
– Тёпке, я хочу точно знать, на какую поддержку по воздуху мы можем еще рассчитывать. Вылетайте в группу армий, возьмите с собой всю документацию и лично доложите фельдмаршалу, что вам поручено добиться удовлетворения требований армии относительно разумной загрузки самолетов снабжения.
Через полчаса начальник Генерального штаба пожал Тёпке руку на прощание:
– Скажите там, в группе армий, чтобы они, наконец, прекратили создавать эти дурацкие бреши на участке фронта под Тацинской. Сразу же сообщите мне, сможем ли мы рассчитывать на усиленное подкрепление. Вся армия теперь смотрит на вас.
Капитан Тёпке последний раз стоял перед начальником Генерального штаба, ему не суждено было вернуться.
Задание Тёпке было ясно: он должен был получить от фельдмаршала фон Манштейна точный ответ на его вопросы и узнать, на какую поддержку по воздуху можно было рассчитывать. Более того, ему было поручено сделать из невозможного возможное, а именно: добиться увеличения количества грузов настолько, насколько это соответствовало желаниям армии.
Капитана Тёпке встретили в группе армий очень доброжелательно и относились к его просьбам и пожеланиям с пониманием. Его внимательно слушали все: в группе армий, сам фельдмаршал, начальник Генерального штаба, начальник службы тыла – абсолютно все.
– Требования армии справедливы, и никто не знает это лучше меня, но где я могу взять самолеты, – прозвучали слова фельдмаршала фон Манштейна в ответ на требования Тёпке. – 6-я армия – моя самая большая забота, но не единственная.
– Здесь, в группе армий, мы уже не можем сами принимать решения; если бы все зависело от нас, 6-я армия не попала бы в окружение, а сейчас просто невозможно снабжать по воздуху целую армию в течение длительного времени. – Эти слова произнес начальник службы тыла группы армий полковник Финк.
Командир 2-го авиационного корпуса и его начальник штаба подполковник Хайнеман пожали плечами: «Распоряжение о поддержке окруженных частей, правда, было получено…»
Начальник Генерального штаба генерал Шульц ничего не сказал, он попросил капитана Тёпке взглянуть на карту, из которой Тёпке понял достаточно много.
Однако капитан не сдавался, он поднял в группе армий много шума, кричал, требовал, настаивал и пытался сделать все, что только возможно: говорил по телефону с командованием группы армий, разговаривал с начальником тыла группы армий, каждый день обходил все здания, от одного кабинета к другому, писал письма, много разговаривал по телефону, отправлял телеграммы.
Все эти попытки чего-либо добиться результатов никаких не принесли, их и не могло быть – его радиограммы в котел корректировали или сокращали. В конце концов, ему все это надоело, и он решил возвращаться в котел.
До обратного полета, однако, дело не дошло. «Вы увидели и узнали здесь слишком много, – сказал ему фельдмаршал фон Манштейн. – Что вы сможете сообщить генерал-полковнику Паулюсу? Необходимо и важно, чтобы вы сообщили Паулюсу положительную информацию, но, как вы сами понимаете, в настоящий момент это невозможно».
Тёпке был запрещен обратный вылет, командование группы армий отдало приказ о назначении его 1-м квартирмейстером транспортной авиации и наделило полномочиями отдавать распоряжения относительно загрузки самолетов.
Капитан Тёпке за годы войны не поглупел, а скорее, наоборот, накопил достаточно большой опыт, и после многочисленных разговоров в группе армий он понял многое, а именно: 6-й армии помочь уже ничем было нельзя, операция по деблокировке начаться не могла, воздушное обеспечение уже не в состоянии было дать хоть какую-то передышку оборонявшимся дивизиям, а здесь каждая служба, каждая инстанция старалась скрыть свою беспомощность. Командование армии верило словам Гитлера и руководимое этой верой принимало или не принимало те или иные решения, но армия была не в курсе всей истинной оперативной обстановки.
В итоге Тёпке пришел к выводу, что 6-я армия уже была потеряна, говоря грубым солдатским языком, ей «пришел каюк».
Последним посланником котла был 1-й офицер-ординарец армии капитан Бер, вылетевший в группу армий. Он должен был задать Гитлеру четкий вопрос и получить на него ответ: «Армия ждет ответа на вопрос: что будет сделано в ближайшие сорок восемь часов для того, чтобы спасти армию?»
15 января, спустя пять дней после того, как русские приступили к решающему удару, и за день до того, как был сдан Питомник, капитан Бер вылетел из котла. Через сорок восемь часов он прилетел, но не в котел, а в Таганрог на самолете, полностью загруженном салом и продовольственными пакетами. Выполняя последнее распоряжение командования армии, касающееся разговора с Гитлером о снабжении, он записал в свой блокнот:
«Несмотря на готовность к самопожертвованию замечательных экипажей самолетов и их боеспособность, не хватает энергичного человека, имеющего достаточное количество средств и документов, которые позволили бы ему отдать соответствующий приказ».
На приеме у Верховного главнокомандующего капитан Бер говорил без обиняков, ничего не скрывая. Он обрисовал обстановку в армии, дав ей трезвую и ясную оценку. Это был единственный раз, когда Гитлер в присутствии всех своих советников услышал из уст капитана правду о Сталинграде. При этом присутствовали: начальник штаба вооруженных сил Германии генерал-фельдмаршал Кейтель, начальник штаба оперативного руководства верховного командования вооруженных сил генерал-полковник Йодль, адъютант Гитлера генерал-майор Шмунд, рейхсфюрер СС Гиммлер, рейхсляйтер Мартин Борман.
Гитлер говорил обо всем: о положении на фронте и о его планах на будущее, о ситуации на юге и севере, о совершенных ошибках и о возможностях их исправления, но не было сказано ни слова о той помощи, о которой просил и которую требовал капитан Бер.
Тут Бер решил действовать. Он прервал Гитлера и сказал:
– Армии важно знать, сколько тонн груза будет доставляться самолетами в котел, все далеко идущие планы окажутся для армии бесполезными, так как к тому времени будет уже слишком поздно, армия на краю гибели, поэтому просит принятия решения и ждет ответа на вопрос: можно ли в течение ближайших сорока восьми часов рассчитывать на помощь?
Еще ни разу не было такого случая, чтобы кто-нибудь прервал речь фюрера. В комнате воцарилась гнетущая тишина, все боялись, что вот-вот разыграется жуткая сцена. Но ничего не произошло, Гитлер явно был потрясен и не сказал ни слова.
На этом все и закончилось. В тот вечер капитан Бер не получил никакого ответа.
На следующий день генерал-фельдмаршал Мильх был назначен главным уполномоченным по воздушному снабжению.
Таков был ответ Гитлера на вопрос, поставленный 6-й армией.
Ультиматум советского командования 6-й армии
7 января командование Красной армии сообщило радиограммой 6-й армии о направлении в район окружения трех парламентеров. Армия согласилась их принять. Время явки парламентеров в армию было назначено на 8 января в 10 часов утра.
Командующий русскими войсками Донского фронта генерал-лейтенант Рокоссовский поручил парламентерам передать 6-й армии следующий ультиматум:
«Командующему 6-й армии генерал-полковнику Паулюсу или его заместителю, а также всему офицерскому и солдатскому составу немецких войск, окруженных под Сталинградом.
6-я армия, части 4-й танковой армии и приданные им для усиления подразделения находятся в полном окружении с 23 ноября 1942 года. Части Красной армии стоят прочным кольцом вокруг данной немецкой группировки. Все надежды на спасение за счет наступления немецких войск с юга и югозапада не оправдались. Войска, направлявшиеся к Вам на помощь, были разбиты Красной армией, а остатки этих частей отступают к Ростову.
Немецкая транспортная авиация, поставлявшая Вам боеприпасы, горючее и сухой паек, вынуждена была благодаря быстрому и успешному наступлению Красной армии часто менять аэродромы, в результате чего расстояние до окруженных немецких войск значительно увеличилось. Кроме того, немецкая транспортная авиация теряет громадное количество самолетов и экипажей в результате атак русской авиации. Помощь для окруженных войск становится нереальной.
Положение Ваших окруженных частей тяжелое. Люди голодают, страдают от болезней и холода. Но самая лютая русская зима еще не наступила, сильные морозы, холодные ветра и снежные вьюги еще впереди. Ваши солдаты не имеют зимней одежды и находятся в сложных антисанитарных условиях.
Вы, как командующий, и все офицеры окруженных войск прекрасно понимаете, что у Вас нет реальной возможности разорвать кольцо окружения. Ваше положение безнадежно, и дальнейшее сопротивление бессмысленно.
В той бесперспективной ситуации, которая сложилась для Вас в окружении, мы предлагаем Вам во избежание ненужного кровопролития принять следующие условия капитуляции:
1. Все окруженные немецкие войска во главе с Вами и Вашим штабом прекращают сопротивление.
2. Вы передаете в наше распоряжение военнослужащих вермахта, оружие, все боевое снаряжение и имущество в неповрежденном состоянии.
3. Мы гарантируем всем офицерам и солдатам, прекратившим сопротивление, жизнь и безопасность, а по окончании войны возвращение в Германию или в любую другую страну по желанию военнопленных.
4. У всех сдающихся в плен военнослужащих вермахта остаются военная форма, знаки различия и награды, личное имущество и ценные вещи, у высшего офицерского состава – также шпаги.
5. Все сдающиеся в плен офицеры и солдаты немедленно обеспечиваются нормальным питанием.
6. Всем раненым, больным и имеющим обморожения будет оказана медицинская помощь.
Мы ожидаем Ваш ответ 9 января 1943 года в 10 часов утра по московскому времени. Ответ должен быть передан указанным лично Вами представителем, которому следует ехать на автомашине с белым флагом по дороге в сторону разъезда Конный, станция Котлубань. Вашего представителя встретят русские командиры в районе «Б» в 0,5 километрах юго-восточнее разъезда 564 9 января 1943 года в 10 часов утра.
Если Вы не примете наше предложение и не сложите оружия, обращаем Ваше внимание на то, что войска Красной армии и наша авиация будут вынуждены выступить и уничтожить окруженные немецкие части. Ответственность за их уничтожение ложится на Вас.
Представитель ставки командования Красной армии генерал-полковник артиллерии Воронов Командующий войсками Донского фронта генерал-лейтенант Рокоссовский».
Армия передала ультиматум в ставку фюрера радиограммой от 8 января и вновь просила о предоставлении свободы действий. Разрешение на это дано не было. Гитлер вообще не хотел капитулировать, поэтому был также против любой частичной капитуляции, обосновывая отказ от капитуляции следующим образом: «Каждый последующий день обороны 6-й армии в котле является помощью всему фронту, поскольку русские отводят от него свои дивизии к Сталинграду». 9 января 1943 года 6-я армия, таким образом, отклонила ультиматум советского командования. На соответствующем документе стояла подпись генерал-полковника Паулюса. От командования армии в части, кроме того, поступил по рации приказ следующего содержания:
«К сведению командного состава войск: в дальнейшем парламентеров отсылать назад, открывая предупредительный огонь».
Так и не удалось выяснить, кто послал такую радиограмму, во всяком случае, генерал-полковник Паулюс всегда заявлял, что он ничего не знал о распоряжении относительно открытия огня.
Сталинградский котел
Через час после отказа от предложения о капитуляции генерал Шмидт принял начальника инженерной службы армии полковника Зелле, которому поручил произвести рекогносцировку участка, расположенного на восточном берегу Россошки от Новоаллеевки до Новорогачика. Генерал Шмидт предполагал, что русские начнут наступление приблизительно 20 января с юго-запада в направлении Мариновки.
Во второй половине дня командующий армией обратился к войскам со следующим призывом: «Враг пытается средствами пропаганды подорвать моральный и боевой дух армии, не следует верить никаким заверениям врага, так как деблокирующая армия уже на подходе, и необходимо продержаться еще шесть недель, а может быть, и дольше».
Это единственное, что можно было сообщить войскам в качестве противопоставления обещаниям русских, прозвучавшим в их ультиматуме. Объявить обо всем этом по телефону через громкоговорящие устройства в котле оказалось невозможным, так как не было в наличии достаточно мощных громкоговорителей.
Перешли в наступление…
Вся сила удара русского наступления обрушилась на участок фронта шириной восемьдесят километров на северо-западе, западе и юге. Срок ультиматума истекал 10 января в 10 часов утра, наступление началось в 10 часов 2 минуты. Пять тысяч орудий и минометов, многоствольных реактивных установок и гранатометов вели ураганный огонь в течение двух часов. Два часа русские батареи, имея двадцатикратный перевес в огневой мощи, вели прицельный огонь по немецким позициям, через час переносили огонь на четыреста метров вперед, затем снова назад. Вся земля была перепахана взрывами, позиции засыпаны, использование оружия для ответного удара оказалось невозможным. Многие немецкие орудия так и не сделали ни одного выстрела.
Сначала момент был упущен в самих полках, так как командные пункты располагались как раз на передовой. Сообщения об обстановке необходимо было передавать в дивизии, но, поскольку кабельная сеть в результате шквала огня была повреждена, связь можно было осуществлять только по радио или с помощью посыльных. Сами дивизии не были застигнуты врасплох, так как там ежедневно ожидали начала наступления, неожиданным для них оказались сила и стремительность русских войск.
Но в дивизиях знали только то, что происходило в рамках их подчинения, в корпусах же вся сложность ситуации была очевидна с самого начала. Одного взгляда на армейскую карту было достаточно, чтобы сразу понять: Красная армия тщательно подготовилась к своему решающему удару. Ситуация, которая может сложиться в районе нанесения русскими главного удара, была предсказана правильно, лишь в сроках начальник Генерального штаба ошибся на десять дней.
Общая обстановка 10 января 1943 года
В 14 часов коротковолновый передатчик мощностью 1000 ватт передал в группу армий «Дон» радиограмму:
«После артиллерийской подготовки русские в двенадцать часов перешли в наступление на севере, западе и юге кольца окружения».
Утром в день русского наступления полковник Зелле встретил командующего 6-й армией перед входом в штаб-квартиру. Высокая, прямая фигура генерала была наклонена немного
вперед, он выглядел очень усталым. Увидев полковника Зелле, Паулюс остановился.
– Что вы по поводу всего этого скажете?
– Ничего, кроме того, господин генерал-полковник, что думают старшие офицеры штаба.
– А именно?
– Господину генерал-полковнику не следовало повиноваться приказу сверху, великий
час был упущен. Уже в ноябре генерал-полковнику необходимо было послать в ставку фюрера радиограмму: «6-я армия начинает прорыв, в ходе которого моя голова принадлежит армии.
После битвы, мой фюрер, она принадлежит Вам». Паулюс посмотрел на Зелле:
– Я знаю, что военная история уже сейчас вынесла мне приговор.
Вскоре после этого разговора полковник Зелле выехал на западные запасные позиции,
чтобы произвести там рекогносцировку, однако он не смог выполнить свое задание, так как перед линией, которая считалась тыловым рубежом, уже стояли русские танковые бригады.
Двенадцать немецких дивизий держали оборону, 540 рот находились под огнем сталинских орудий. Это были не только пехотные роты, но и различные части, сборные пункты инженерных войск, части люфтваффе и просто отдельные подразделения, не принадлежавшие к какой-либо воинской части. Сюда относились также самостоятельные временные боевые формирования и боевые группы, 31 зенитная артиллерийская батарея, 43 батареи легкой артиллерии, 21 батарея тяжелой артиллерии и 52 роты противотанковых войск с 35-миллиметровыми и 75-миллиметровыми орудиями. И еще 16 «мертвых» танков, у которых не было горючего, чтобы двигаться дальше.
Минометы, гранатометы, тяжелая артиллерия и зенитные дивизионы сконцентрировались на севере Сталинграда, чтобы создать тем самым костяк массивной артиллерийской обороны.
Второй линии обороны не было, резервы также отсутствовали. Из танков в распоряжении было четырнадцать машин. Артиллерийские и зенитные орудия, а также противотанковые орудия имели боеприпасы в ограниченном количестве, во многих батареях было всего по два орудия, а горючего в танках хватало только на один день. Боеприпасов для пехоты имелось достаточно, для метательных орудий – в значительно меньшей степени, патронов для пулеметов хватало только на два дня, продовольствия было очень мало или вообще не было.
Обстановка в день русского наступления была одинаковой на всех фронтах как перед линией обороны, так и за ней. Если внутри котла перед линией обороны стояли силы обороны, не способные оказать серьезного сопротивления, то снаружи бушевал ураганный огонь, наступали окрашенные в белый цвет танковые орды, русские осуществляли прорыв и разрывали фронт, что приводило к вынужденному сужению котла.
Основной удар пришелся на 8-й и 11-й армейские корпуса, наступление проводилось одновременно всеми силами русских, и было видно, что главным направлением наступления русских была Карповка. На севере удар приняла на себя 113-я пехотная дивизия, которой удалось сравнительно легко отодвинуть назад свой левый фланг, в то время как ее левый фланг примыкал к 60-й мотопехотной дивизии, отбившей в первый день наступления все атаки русских. Прорыв русских произошел между 113-й и 76-й пехотными дивизиями, а следующий прорыв рассек на части 44-ю пехотную дивизию и вынудил вступить в бой 384-ю дивизию, 76- я пехотная дивизия отступила на восток.
В этот день была сдана Дмитриевка, танковый удар был направлен на Питомник. Вечером в группу армий «Дон» было передано сообщение: «Армия докладывает о мощных прорывах русских на севере, западе, юге, направление наступления – Карповка и Питомник. 44-я и 76-я пехотные дивизии подвергаются сильным ударам, в 29-й мотопехотной дивизии боеспособны только отдельные части. Перспективы закрыть образовавшуюся брешь нет. Дмитриевка, Цыбенко и Ракотино сданы».
Да, после ожесточенной борьбы за консервную фабрику 279-я пехотная дивизия вынуждена было оставить Ракотино и Цыбенко, а вместе с Цыбенко был потерян и Кравцов.
Русский танковый удар с севера был явно направлен на Карповку, 197-я пехотная дивизия отошла на подготовленные заранее позиции по обеим сторонам Воронова, что стало началом конца: во время ночного отступления все вооружение артиллерийских полков, за исключением двух орудий, основная масса тяжелого оружия были потеряны из-за отсутствия лошадей и горючего. До нового переднего края обороны, проходившего по снежному полю, добрался лишь один-единственный боец – командир артиллерийского полка, с рюкзаком за спиной и карабином. Командовать ему уже было некем. Если дивизии, или, лучше сказать, их остатки, еще удерживали несколько дней данные позиции, то это все равно нельзя было назвать настоящим успехом, скорее всего, русские, проводя наступление по определенной схеме, просто старались щадить свои собственные силы и обходили стороной участки, не имевшие для них тактического значения. Любой немецкий пехотный полк мог бы после 20 января с учетом данной тактики русских в течение двадцати четырех часов прорваться к Волге.
На этой позиции уже погибла 297-я пехотная дивизия, и все временные формирования, батальоны котла и силы подкрепления с восточного участка фронта, еще не подвергшегося нападению, осознавали, что все они были раздроблены и разбросаны.
3-я мотопехотная дивизия должна была оборонять на юго-западе окраину Мариновки, где находились хорошо оборудованные и теплые квартиры. По дивизии был отдан приказ оставить занимаемые позиции, и как раз в самый разгар подготовки к отходу 10 января началось наступление русских. Русским танкам удалось прорваться южнее и севернее 3-й мотопехотной дивизии. Способные к передвижению части дивизии начали свое отступление севернее Карповки и южнее Питомника, а также южнее Гумрака к северной окраине Царицы и к западной окраине Сталинграда по обе стороны тюрьмы.
29-я мотопехотная дивизия также не могла предотвратить и сдержать прорыв русских на своем участке. Дивизии удалось подбить сто тридцать семь русских танков, но после этого силы дивизии были на исходе, и она уже не могла оказывать какое-либо сопротивление, поэтому отступила в сторону Карповки и Дубининского.
Ситуация у 376-й пехотной дивизии вообще была безнадежной. В ноябре спаслись лишь некоторые части дивизии, перейдя через Дон, и теперь русские танки, обойдя Карповку с обеих сторон, легко отбросили дивизию на север и восток.
На участке 76-й пехотной дивизии основной удар был нанесен на левом фланге. Если дивизии и удалось в первый день отбить атаки, то удерживать прежние позиции далее уже было невозможно. Дивизия отошла на позиции восточнее Россошки, но и здесь не могла помешать русским войскам продвинуться к себе в тыл. У дивизии уже не было ни лошадей, ни машин, правда, удалось отбить атаки вражеской пехоты, но пулеметы были бессильны против танков. Начиная с 20 января отступление проходило двумя этапами до железнодорожной насыпи западнее Сталинграда, а затем через Сталинградский до Татарского вала. Здесь до последнего боя оставался всего лишь один шаг, но и этот шаг до самого последнего часа стоил много крови. В ночь на 11 января в армию поступила радиограмма от командования сухопутных войск:
«Позиции на линии Цыбенко—Карповка—Россошка необходимо удерживать в любом случае. Использовать все силы и не дать русским захватить Питомник. Цыбенко при любых обстоятельствах должен быть взят вновь. Армии доложить о предпринятых контрмерах, а также о том, как мог быть оставлен Цыбенко без разрешения на то командования сухопутных войск».
По поводу данной радиограммы озабоченно покачали головой как командующий, так его начальник штаба.
Механизм часов жизни 6-й армии заработал быстрее и неравномерно. Иногда казалось, что ход часов замедлялся, но затем появлялись новые импульсы, возвращавшие механизм в прежний ритм. Кровь является плохим смазочным материалом, поэтому случалось так, что зубцы колес механизма со скрипом заходили друг в друга.
10 января над громадным мертвым полем стояла большая яркая луна, излучавшая огненно-золотистое сияние.
Операции «Подсолнечник» и «Лев»
12 января командование армии разработало планы двух операций.
На севере мощь атак советских войск возрастала с каждым днем, на западе и юго-западе наступали русские танки. Ситуация требовала определенных действий. Начальник Генерального штаба предложил разработать планы двух операций, на что командующий дал свое согласие и, сказав «аминь», благословил. Оперативный отдел приступил к разработке в деталях обеих операций и присвоил им названия «Подсолнечник» и «Лев».
Что же они означали?
«Подсолнечник» было кодовым названием операции, предусматривавшей создание нового фронта, который должен был начинаться в пятнадцати километрах западнее высоты 137, проходить на юг через Гончары в четырех километрах восточнее аэродрома Питомник, упереться в железную дорогу под Басаргино, после чего проходить вдоль линии старого переднего края обороны под Вороновом и приблизительно на высоте Волжского острова соединиться с восточной линией обороны.
Вечером план операции был передан в соответствующие корпуса с указанием: «По получении по связи данного кодового названия занять указанную линию фронта».
В корпусах единодушно отклонили данный план, сообщив командованию армии свои доводы:
1. Без Питомника судьба армии окончательно предрешена.
2. Дивизии, с учетом протяженности всей линии нового фронта, не смогут вовремя занять указанные позиции (танки русских головных частей уже стояли под Дубининским и Карповкой).
3. Естественный ландшафт местности, по которой будет проходить линия фронта, не позволяет эффективно держать оборону. Строительство бункеров и укреплений невозможно из-за нехватки времени и отсутствия каких-либо материалов.
4. Предусмотренные для занятия данной линии обороны дивизии:
а) сейчас недосягаемы;
б) более не располагают необходимыми силами.
Но если бы даже корпуса согласились с данным планом, осуществить его все равно было бы невозможно. Командование сухопутных войск, правда, одобрило план, но отдало при этом приказ в любом случае и любой ценой удерживать участок по линии Рогачев—Цыбенко.