Даже если в группе армий сильно сомневались в том, что армейской группе Гота удастся достичь котла, то в самой группе все же надеялись имевшимися в распоряжении силами подойти на достаточно близкое расстояние от окруженных частей и полагали, что 6-я армия не упустит возможности осуществить прорыв, чтобы окончательно оставить Сталинград. Было запланировано после соединения с 6-й армией всю линию фронта переместить назад, кроме участка у Котельникова, однако командующий 6-й армией не мог освободиться от старых, дедовских понятий, запрещавших ему отважиться на какие-либо решительные действия. Пусть кто-нибудь выйдет вперед, бросит камень и скажет, где проходит граница между долгом и судьбой, между ошибкой и трагизмом.
Там, где нет возможности для защиты, легко и просто встать на сторону тех, кто придерживается русской поговорки об угле: «Если не горит, то пачкает». И все же истина везде должна оставаться истиной, и здесь было бы уместно вспомнить девиз покойного фельдмаршала фон Рейхенау: «Auditaur et altera pars», что в переводе с латыни означает «Следует выслушать и другую сторону».
В многочисленных радиограммах и по телефонной связи командование группы армий ежедневно запрашивало Верховное командование о разрешении на прорыв 6-й армии.
21 декабря в результате постоянных запросов начальника Генерального штаба сухопутных войск Гитлер дал свое согласие на наступление 6-й армии, однако при этом поставил условие, что армия не должна оставлять Сталинград. По его мнению, 6-я армия должна была осуществлять оборону оставшихся фронтов и расширить территорию котла в юго-западном направлении настолько, чтобы можно было соединиться с 4-й танковой армией. Данное требование было невыполнимо.
21 декабря, то есть в тот же день, Гитлер потребовал представить ему данные о наличии горючего в 6-й армии, о чем ему было сообщено из котла радиограммой с точностью до литра. Данное требование, естественно, было связано с предстоящим прорывом, и, когда выяснилось, что горючего для танков хватало лишь на тридцать километров, Гитлер высказал свое отношение к проведению операции:
– Ну, вот и дождались, Цейтцлер. Я не могу брать на себя ответственность за то, что наши танки без горючего застрянут в степи.
В результате еще раз был отдан приказ о запрете прорыва.
Весь котел замер, командование чувствовало свое бессилие, последний шанс был упущен.
Стрелки часов жизни 6-й армии начали вращаться с бешеной скоростью, каждый час равнялся дню, механизм часов был на исходе.
Все надежды рухнули
Обстановка, сложившаяся в тылу плацдарма под Васильевской, а также сообщения о подходе с севера крупных моторизованных частей противника вынуждали к принятию новых, решительных мер. Командующий армейской группой вновь и вновь задумывался о том, чтобы отменить принятое им ранее решение, а именно: поручить 17-й танковой дивизии удерживать занятую территорию и с плацдарма 23-й танковой дивизии начать наступление вдоль и восточнее железной дороги Котельниково– вокзал, Шутово—Абганерово. После того как 22 декабря радиоразведка подтвердила сведения о новой дислокации противника, командующий решил провести перегруппировку сил и продолжить наступление 24 декабря с плацдарма 23-й танковой дивизии.
Когда же незадолго до этого начальник Генерального штаба армейской группы сообщил устно по телефону о данном намерении начальнику штаба группы армий «Дон», фельдмаршал фон Манштейн подключился к телефонному разговору и сообщил о «принятии мер чрезвычайной важности».
17 и 18 декабря 8-я итальянская армия, находившаяся на южном фланге группы армий «Б», подверглась нападению превосходящих сил противника, в результате чего уже в первый день наступления русским удалось прорвать оборону итальянцев и продвинуться вглубь на сорок пять километров. В последующие дни советские боевые части развили свой успех настолько, что командующий группой армий «Дон» был вынужден пойти на «меры чрезвычайной важности», чтобы тем самым устранить опасную ситуацию, складывавшуюся на северном фланге группы армий.
Заявление о принятии данных мер последовало на следующий день после приказа армейской группе остановить наступление на Сталинград, занять оборону на уже занятых позициях, а 6-й и 11-й танковым дивизиям (последняя из состава 48-го танкового корпуса) выступить маршем в сторону 3-й румынской армии и закрыть брешь на северном фланге группы армий.
В то время как армейская группа отдавала приказы о переходе к обороне и переброске 6-й танковой армии, командующий и начальник Генерального штаба в многократных и длительных телефонных разговорах (последний состоялся в ночь с 23 на 24 декабря) пытались перенести сроки ввода в действие 6-й танковой армии на более позднее время.
Командующий армейской группой был убежден, что наступление на Сталинград было бы успешным после перегруппировки 57-го танкового корпуса, и считал, что приближение к Сталинграду на расстояние до двадцати пяти километров будет достаточным, чтобы позволить 6-й армии осуществить прорыв из окружения.
В танковой армии все были готовы к тому, чтобы сделать ход последней картой и, собрав все силы, нанести последний удар. Танки выстроились колоннами, бронеавтомобили и самоходные артиллерийские установки стояли наготове – все было подготовлено к решающему наступлению. Оставалось только «нажать на кнопку», и вся танковая армада двинулась бы маршем. Но кнопка не была нажата, поскольку немецкое Верховное командование не хотело сдавать Сталинград и полагало, что после восстановления ситуации на стыке группы армий «Дон» и «Б» удастся продолжить наступление на город. Однако вся общая ситуации, как казалось, исключала возможность удержания достигнутых рубежей, а вывод 6-й танковой армии настолько ослабил боевую мощь армейской группы, что с теми силами, которые у нее оставались, можно было думать о более или менее успешной обороне лишь на очень коротком участке фронта.
Приказ о выводе 6-й танковой армии из состава армейской группы и удержании занятой территории остался в силе. Армейская группа вынуждена была смириться с данным решением и пыталась хоть что-нибудь предпринять в этой сложной ситуации.
В это время в Сталинграде ждали приказа Гитлера о начале прорыва или же решения командующего об осуществлении прорыва самостоятельно под свою ответственность и надеялись при этом на участке Мышкова встретить передовые отряды 6-й армии. Деблокирующие дивизии продвинулись на сто тридцать километров, при этом каждый думал о том, как вызволить своих товарищей из Сталинграда. Теперь, похоже, все было кончено.
В ночь на 23 декабря в командовании сухопутных войск наблюдалось некоторое оживление, казалось, что-то произошло: в течение второй половины дня в группе армий неоднократно говорилось о том, что ночью ожидается чрезвычайно важное сообщение фюрера. Начальник Генерального штаба хотел сам принять это сообщение и приказал при поступлении радиограммы тотчас же поставить его в известность. Потекли томительные часы ожидания, в 2.30 начальник Генерального штаба был поднят с постели – поступила радиограмма со следующим текстом: «Фюрер обращает внимание на то, что мост через Мышковую является единственным, способным выдержать тяжелые танки».
Генерал Шульц сидел некоторое время, размышляя по поводу данного сообщения.
– Если сейчас не произойдет чуда, – сказал командир 23-й танковой дивизии, – дальше уже все будет бесполезно!
Чуда не произошло, мир продолжал жить по своим понятным для всех законам. Все воодушевление было напрасным, напрасной была пролитая кровь.
Армейская группа встретила четвертую рождественскую ночь с тяжелым чувством вины за фюрера и Верховное командование, оказавшихся неспособными помочь 6-й армии, а этой помощи там наверняка ждали. Судьба отвернулась как от нее, так и от 6-й армии в их стремлении превратить поражение в действительно большой успех. Операция «Зимняя гроза» была остановлена.
У генерал-полковника Гота и его ближайших товарищей теперь уже не оставалось сомнения в том, каков будет исход борьбы 6-й армии в Сталинграде.
Заключительные аккорды в районе наступления
Лишь спустя несколько часов после переброски 6-й танковой армии большие силы русских выступили против 7-го румынского армейского корпуса.
Командующий танковой армией опасался, что 57-й танковый корпус может оказаться в окружении, поэтому попросил разрешения отвести корпус назад на старые позиции, которые танковые части занимали 12 декабря.
Уже 23 декабря генерал-полковник Гот указывал на шаткое положение северного фронта. Вместо удовлетворения данной просьбы группа армий по указанию немецкого Верховного командования отказала в отводе корпуса на старые позиции: «Танковой армии, используя свою мобильность, необходимо предотвратить прорыв вражеских войск».
Выполнение данного задания предполагало наличие определенных сил, а их не было, то есть этот приказ не мог быть выполнен, и тем самым оказалось невозможным предотвратить 26 декабря прорыв русских танковых бригад в месте расположения 7-го румынского корпуса. Только в самую последнюю минуту, когда 57-му танковому корпусу действительно грозило окружение, армейская группа получила разрешение отойти на старые, исходные позиции. 7-й румынский корпус подвергся нападению противника и был расколот, и лишь небольшим его остаткам удалось избежать плена или уничтожения.
Перед натиском советских войск, наступавших силами 1-го гвардейского стрелкового корпуса, 11-го гвардейского моторизованного корпуса и 7-го танкового корпуса, за которым вплотную двигались части 8-го танкового корпуса, невозможно было удержать фронты на исходных позициях, в связи с чем 29 декабря они были перенесены в район вокзала и Ремонтной. В то же время три советские мотострелковые дивизии и четыре танковые бригады, входившие в состав 28-й армии, стоявшей наготове под Астраханью, выступили против 16-й немецкой мотопехотной дивизии. В результате дивизия отступила к Элисте – это единственное, что ей оставалось сделать.
В самом конце декабря командование 48-м танковым корпусом перешло к 3-й румынской армии, в районе излучины Дона и Чира командование принял генерал-лейтенант Мит.
Ситуация западнее Дона в декабре 1942 года
Ведя непрерывные наступательные бои, советские боевые части в течение декабря подошли вплотную к линии фронта отведенной назад 3-й румынской армии. В 48-м танковом корпусе, находившемся в районе устья Чира, могли думать о чем угодно, только не об участии в наступлении 4-й танковой армии на Сталинград. Напротив, он вынужден был оставить плацдармы на Чире и Дону и занять оборону по всему фронту. Ожесточенные оборонительные бои проходили также на примыкавшем с запада Чирском фронте, созданном 3-й румынской армией, где с большим трудом удалось сдержать наступление и прорыв советских частей в направлении Ростова. Советское командование стремилось прежде всего к тому, чтобы отсечь не только правый фланг группы армий «Дон» (здесь располагалась 4-я танковая армия, которая должна была принять участие в наступлении на Сталинград), но и нарушить тыловые связи всей группы армий «А».
Оборонительные силы, находившиеся в распоряжении немецкой стороны, были невелики, так как привезенные некоторое время назад с запада по железной дороге части сразу же из вагонов были брошены на латание брешей на Чирском фронте, а соединения, задействованные непосредственно на фронте, в большей своей части были сформированы из отпускников. Тяжелое оружие вряд ли было в наличии, в большинстве случаев отсутствовали даже полевые кухни. Следует, однако, отметить, что на этом фронте солдаты, лишенные надежды, воевали самоотверженно, не щадя своих жизней, что можно было сравнить лишь с боями в Сталинграде, и только благодаря именно этим частям русским не удалось осуществить запланированный прорыв к устью Дона.
17 декабря мощные силы русских частей, после того как сорвалось наступление в районе 3-й румынской армии, начали ожидавшееся наступление против 8-й итальянской армии. Наступление осуществлялось на армейском фланге и уже в первый день привело к окончательному прорыву русских на глубину сорока пяти километров. Два дня спустя фронт шириной около ста пятидесяти километров был разорван, и в образовавшейся бреши вели бои отдельные окруженные немецкие части, словно на островках, пробиваясь на юг и юго-запад, в то время как итальянские части, полностью разбитые и лишенные командования, в панике спасались бегством на запад и юго-запад. Во избежание уничтожения левого фланга 3-й румынской армии он был перемещен на юг.
Исходя из сложившейся ситуации, группа армий решила 23 декабря остановить дальнейшее наступление 4-й танковой армии, о чем подробно говорится в главе «Все надежды рухнули». Как уже также известно, группа армий сняла 6-ю танковую дивизию с фронта наступления армейской группы Гота, чтобы быстро ввести ее в действие на центральном фланге между 3-й румынской и 8-й итальянской армиями. В результате такого ослабления 4-й танковой армии в ходе дальнейших боевых действий вся армейская группа Гота была отведена назад.
Между тем пришлось заменить остатки 3-й румынской армии на излучине Дона и Чира. Воля к сопротивлению румынских войск была сломлена, поэтому на фронте их использовать уже было нельзя. Командование 3-й румынской армии получило в этой связи приказ собрать остатки армии в тыловых районах группы армий и вновь ее сформировать. Командовать участком, на котором располагалась 3-я румынская армия, было поручено вновь сформированной армейской группе «Холидт».
Так как армейская группа Гота была вынуждена отвести линию фронта на юго-запад, расстояние до окруженной 6-й армии увеличивалось все больше и больше, а вместе с этим ослабевала и последняя надежда на помощь окруженным. Постоянные наступления противника становились стремительнее не только в районе дислокации группы армий «Б», но и на фронте группы армий «А» на Кавказе, особенно против 1-й танковой армии, что должно было, без сомнения, привести в первую очередь к сковыванию задействованных здесь немецких частей. Каждый день боев на старых позициях приближал группу армий к катастрофе. Вместо приказа об оставлении Кавказа группа армий 27 декабря получила подробный приказ удерживать позиции.
Если отвод группы армий «А» с Кавказского фронта теперь уже в любом случае был бы слишком поздним, чтобы помочь окруженной 6-й армии (армии можно было бы помочь, если бы приказ об оставлении Кавказа был отдан еще в начале декабря), то теперь была упущена и последняя возможность вывести с Кавказа хотя бы какие-то части группы армий «А» через постоянно сужавшееся место под Ростовом, переправить их через Дон и использовать для поддержки фронта на Донце или Миусе.
Моральные аспекты
Оглядываясь на военно-историческое прошлое, не следует также отказываться и от моральной оценки того, как приказы Адольфа Гитлера отражались на солдатах и офицерах, принимавших участие в сталинградских событиях.
Опытные солдаты понимали, что целая армия стала жертвой гипертрофированных представлений о престиже. Не поддающийся пониманию военный дилетантизм, не позволявший Гитлеру правильно сориентироваться во времени и пространстве, а также учесть возможности транспорта, привел 6-ю армию к гибели.
Чирский фронт, обстановка 6 декабря 1942 года
Можно сказать, что сильное возбуждение, овладевшее немецким Верховным главнокомандованием, наверняка привело бы к серьезным конфликтам, если бы в то же самое время в результате сделок в Касабланке не стало бы очевидным непреклонное желание союзников уничтожить Германию. Это желание впоследствии становилось все более очевидным, в результате чего старый генералитет, противопоставивший себя Гитлеру из-за его действий во всей сталинградской истории, перешел в ряды защитников немецкого народа.
Судьба этих генералов оказалась довольно тяжелой: руководимые человеком, который им не доверял и которому они сами также не доверяли, они оказались в условиях, вынуждавших их выполнять диктаторские приказы до тех пор, пока не наступил крах и у них не сформировалась их собственная позиция в отношении своего долга.
Эти слова не преследуют своей целью что-либо приукрасить, но они поднимают целый ряд вопросов, и если оставить их без внимания, то военной науке невозможно будет справедливо оценить обстановку, царившую в немецких сухопутных войсках.
Требования фельдмаршала фон Манштейна: «Свобода действий» и создание «Командования Восток»
Забот у окруженной в Сталинграде группировки было немало, но не меньше было проблем и у частей, не попавших в окружение. Так, например, ответственный «командующий Восточным фронтом» благодаря широко задуманным планам и большой свободе передвижения сэкономил бы крупные немецкие силы для продолжения боевых действий. Центральное руководство из ставки фюрера всем огромным Восточным фронтом выходило далеко за рамки технических и человеческих возможностей. Разделение театра военных действий на два, которыми руководили немецкое Верховное командование и командование сухопутных войск, стало одной из главных причин, в результате которых перегруппировки и основные перемещения войск всегда осуществлялись с большим опозданием. Решение данной проблемы фельдмаршал фон Манштейн видел в создании командной инстанции, которая взяла бы на себя руководство всем Восточным фронтом. Только в этом случае начальник Генерального штаба сухопутных войск мог бы вернуться к своим первоначальным обязанностям и стать консультантом Верховного главнокомандующего во всех вопросах, связанных с проведением операций и перегруппировок частей и соединений всех сухопутных войск.
В середине декабря Гитлер был абсолютно несклонен к тому, чтобы передать в подчинение фельдмаршалу фон Манштейну еще и группу армий «А», а поставленное им условие «свобода действий для всех как необходимая мера» Гитлер не только полностью отклонил, но и запретил без его согласия осуществлять какое-либо перемещение даже отдельной дивизии.
При проведении некоторых мер это неизбежно могло иметь печальные последствия, так как решение Гитлера доводилось до сведения войск часто через два-три дня, а иногда это длилось даже целую неделю. При ежедневно меняющейся и обостряющейся обстановке все решения руководства принимались с опозданием, и только чувство большой ответственности за подвластные территории и войсковые соединения удерживало фельдмаршала фон Манштейна от того, чтобы отказаться от командования.
Во время доклада в ставке фюрера фон Манштейн, который с озабоченностью думал о всех поступивших от Гитлера подробнейших указаниях и инструкциях, предложил осуществлять руководство всеми военными действиями из одной высшей военной инстанции, аргументировав это следующим образом: присутствие Гитлера здесь необходимо не только для Восточного фронта, но и для всех театров боевых действий, и было бы лишним отдавать приказы, входившие в компетенцию командира дивизии, на что Гитлер ответил:
– Если этого не сделаю я, то кто это сделает?
В декабре 1942 года надежда на создание «Командования Восток» была окончательно похоронена, и здесь очень важно рассказать о более позднем событии, имевшем связь с тем, что происходило в ставке Гитлера.
28 декабря генерал Хубе по приказу Гитлера вылетел в ставку.
Хубе сделал доклад о положении дел в районе Сталинграда и, воспользовавшись случаем, затронул от себя лично вопрос о «Командовании Восток». Гитлер сразу подумал, что данное предложение исходит от фельдмаршала фон Манштейна, который решил довести фюрера окольным путем, то есть через Хубе, с тем чтобы отказаться от выполнения приказов, поступающих в сухопутные войска.
На следующий день генерал Шмундт позвонил начальнику Генерального штаба группы армий «Дон» и информировал генерала Шульца о следующем: «Фюрер категорически отклоняет теперь все предложения и не желает, чтобы вопрос о создании «Командования Восток» когда-либо еще раз возникал в дальнейшем». Вопрос был закрыт.
Что происходило в то же самое время?
12 декабря Гот передал по радио: «Держитесь, мы придем».
25 декабря в узком кругу начальник Генерального штаба сухопутных войск произнес следующие слова:
– 6-й армии уже ничем не помочь, единственное, что мы можем сделать, – это сообщить ей об этом.
Этими словами он разделял мнение командующего о том, что армия была потеряна в тот момент, когда не воспользовалась последним шансом для прорыва.
Сообщение начальника Генерального штаба от сообщения Гота разделяли двенадцать дней, о которых нельзя не сказать несколько слов.
12 декабря по приказу начальника связи армии вылетел инженер люфтваффе, который должен был руководить вводом в эксплуатацию дециметровой станции недалеко от Чирской. В то же время на юго-западной границе котла была возведена мачта высотой сорок метров. Два раза сооружение сносило в результате огня противника, но затем все же связь удалось наладить. На одном конце провода дециметровой станции было командование армии, на другом – командный пункт группы армий «Дон». Первый разговор состоялся между начальником связи армии полковником Арнольдом и начальником связи группы армий полковником Мюллером. В то время как полковник Мюллер искал фельдмаршала, чтобы пригласить его к аппарату, полковник Арнольд вошел в бункер Паулюса.
– Разрешите доложить, что господин фельдмаршал фон Манштейн хотел бы поговорить с господином генералом по телефону.
Генерал Паулюс сделал глуповатую мину:
– Арнольд, перестаньте так шутить.
Когда же он услышал в трубке голос Манштейна, то воспрянул духом.
В ту ночь связь функционировала в течение пяти часов, ею пользовались штаб командования, офицер разведки и безопасности и начальник тыла армии.
Каждый раз командующий группой армий и его начальник штаба разговаривали с командованием в котле не более двух минут, но это были очень напряженные минуты – фон Манштейн и генерал Шульц подходили к аппарату, что называется, ни с чем. Не раз в котле цеплялись за самые маленькие возможности, за крохотные лазейки, при этом появлялись надежды, которые так и не осуществились. Пытались сделать все: начальник Генерального штаба группы армий был в котле, начальник оперативного управления разговаривал с генералом Паулюсом и генералом Шмидтом, сотни радиограмм безжалостно сообщали о состоянии дел, генералы и штабные офицеры прилетали в котел и вновь улетали. Их портфели были набиты документами о снабжении, оценками положения в армии и письмами, написанными от руки, – ничего не приукрашивалось и ничего не преувеличивалось: белые листки содержали трезвые цифры и сухие слова о состоянии дел и о тревоге. Ничто не помогало, за пределами котла все были бессильны, когда оттуда поступали какие-либо просьбы.
В окружении люди хотели, чтобы в Сталинград прибыла пехота – по воздуху необходимо было доставить три полка. Манштейн и его начальник штаба прекрасно знали, о чем думало командование в котле: «…если они нам доставят солдат по воздуху, то от нас еще не отказались».
– Мы не можем даже обеспечить им по воздуху снабжение, – с отчаянием говорили группе армий. – Как тут можно думать о пополнении?
«Неужели не оказалось ни одного человека, который сказал бы Паулюсу правду?» – часто задавали вопрос, на который можно было услышать ответ: «А зачем это нужно? До 24 декабря в этом не было необходимости, так как была еще надежда на то, что армия прорвется, а после 25 декабря было уже слишком поздно, и потом, зачем приговоренному к смерти пациенту говорить о том, что он умрет?»
18 декабря по дециметровой связи было произведено по телефону даже бракосочетание. 20 декабря станция в Чирской оказалась под угрозой нападения противника, поэтому станцию перенесли в другое место. Затем два дня все шло хорошо, но 22 декабря необходимо было вновь сменить место расположения станции, однако расстояние между котлом и станцией оказалось слишком большим. 22 декабря состоялся последний телефонный разговор.
…а людям – сочувствие
В соответствии с календарными днями в Сталинграде также наступало Рождество, но выглядело оно сейчас совсем не так, как это было когда-то на родине, в Германии. Это вообще нельзя было назвать Рождеством: над степной равниной, покрытой снегом, нависало серое небо, ночью при скудном свете узкого полумесяца от жуткого мороза все коченело.
Следует попытаться хотя бы в нескольких словах рассказать о том, что происходило тогда на 42-й широте.
Один солдат, бывший когда-то в Дрездене священником, на гранатометной позиции высоты 137 говорил своим шестерым товарищам:
– Сталинградское Рождество – это фронтовое Евангелие. Если кто-нибудь когда-нибудь об этом услышит или вспомнит, ему придется трезвым и суровым взглядом окинуть далекое прошлое и вернуться к городу на Волге, который стал Голгофой для 6-й армии.
Они не сидели в Сталинграде за длинными столами, покрытыми белыми скатертями, не было ни орехов, ни яблок, а лишь несколько небольших елочек из леса или из посылок, присланных когда-то по полевой почте.
Если у кого-нибудь была свечка, ее втыкали в горлышко от бутылки, в доску рядом с амбразурой, в каску, в ящик или крепили на какой-нибудь ветке. Свечка горела не больше пяти минут – затем ее хозяин задувал пламя и прятал ее для следующего вечера.
Впрочем, о елках и тостах вообще никто не думал, все думали о боеприпасах и хлебе, а также о том, кто был рядом.
Ряды солдат сильно поредели, поэтому приходилось держаться всем вместе. Столами служили доски и ящики, бокалами – кружки. Кому повезло, пил из них водку, а если начинало тошнить, вино. Но в большинстве случаев никого не тошнило, так как пили немецкий чай и талую снеговую воду.
За последние недели солдаты научились не тратить лишних слов, все стали молчаливее.
Такова была картина рождественских праздников в Сталинграде.
Трудно сказать, что руководило людьми, то или иное чувство можно описать лишь тогда, когда оно у человека есть. Можно, однако, с уверенностью сказать, что у всех была тоска по тем, кого они любили, и это чувство переносило их через многие тысячи километров туда, где их ждали. Что еще их объединяло в той ситуации, так это отсутствие подарков друг для друга и небо над головой, которое и в те рождественские дни было красным от дыма и пламени пожаров, и не хотелось верить в то, что это была мантия Бога. И никто, разумеется, не говорил о мире на земле, так как даже в эти рождественские дни люди, не прислушиваясь к голосу Всевышнего, продолжали убивать друг друга.
Водка была в Карповке. За девять дней до окружения прибыл предназначавшийся для фронта состав из сорока трех вагонов. Часть груза была переправлена через Дон или оставлена на складах в Чире и Калаче. Три тысячи семьсот шестьдесят четыре ящика с вином, шампанским, ликером, коньяком. Бутылки с шампанским лопнули от мороза уже во время транспортировки. Десять тысяч бутылок прихватили с собой отступавшие войска, сто тысяч бутылок выпили за свою победу солдаты Красной армии. Почты не было, хотя иногда сбрасывали несколько мешков, но что были эти мешки для такого количества людей? Кто любопытен, тому следует сказать, что триста восемьдесят мешков сталинградской почты сгорели в Жирнове, так как прибывший из Дрездена в день наступления начальник полевого почтового отделения не владел всей ситуацией и поэтому не знал, что уже было сообщение о приближении русских танков, и не догадался поэтому бросить хотя бы по одному мешку в машины, постоянно двигавшиеся в направлении Нижне-Чирской.
Триста восемьдесят мешков – это очень много, а когда пламя охватило сотню мешков, русские уже подошли. Еще в начале января в русских войсках курили «Юно рунд» (марка сигарет). В Ясиноватой стояли тридцать два вагона с тремя с половиной миллионами пачек. Необходимы были машины для их транспортировки, поэтому пачки заблаговременно сложили штабелями и накрыли брезентом. В конце января по распоряжению начальника полевого почтового отделения сухопутных войск все пачки сигарет были распределены по лазаретам, если сигареты в них были еще пригодны для курения.
Многие в котле по этому поводу говорили, что лучше иметь синицу в руках, чем журавля в небе. Несколько десятков имели синицу в руках, а именно жареного гуся, говяжий язык в мадере, шабли или мартель. Другие ели гороховый суп, гуляш из конины или морковь, сваренную в талой снеговой воде. Третьи оттаивали между ног конину, провернутую через мясорубку и положенную в мешки для белья, и ели ее в сыром виде и без соли.
Большинство праздновали Рождество с горьким привкусом во рту, щемящими чувствами, многочисленными паролями в голове, тайным страхом перед распределением кусков хлеба весом по сто граммов, а также с чувством доверия к фюреру или без него. По поводу рождественских передач великогерманского радио или каких-нибудь новых выдумок имперского Министерства пропаганды смеялись или отпускали крепкие словечки, в зависимости от темперамента.
В рождественскую ночь погибло двадцать шесть человек. Нетрудно было запомнить их имена, и солдаты, глубоко потрясенные, стояли у их снежных нор. Четыре недели спустя на поле боя остались лежать десятки тысяч, на которых уже никто не обращал внимания.
В деревянном доме под Вороновом одиннадцать солдат 71-й пехотной дивизии праздновали сочельник. Сначала они пели: «Тихая ночь, святая ночь!» (слова из рождественской песни). Спели нормально. Затем пропели: «О радостное…», при этом губная гармошка исполняла мелодию. Первую строку знали все, вторую строку спели только три человека, третью строку не исполнил уже никто, кроме губной гармошки.
И тут вдруг запел кто-то еще. Голос был чистый и мягкий. Человек пел на немецком языке:
О радостное, о благословенное, Милостивое Рождество. Тебя мы почитаем, тебя хотим мы слушать, Радуйся, радуйся, христианский мир.
Голос доносился из лагеря военнопленных, а пел русский.
В ночь перед Рождеством три солдата, рискуя жизнью, принесли из небольшого лесочка под Гумраком сосну, после чего вырезали из фольги звездочки, а из бумаги для светомаскировки – орнаменты. На Рождество дерево заполыхало огнем на высоте 137 – видно было издалека. Только через час дерево было «сражено» минометным залпом.
В канун Рождества в одном минометном взводе на патефоне дивизионного священника проигрывали рождественскую пластинку Дрезденского церковного хора. В молитве, произнесенной затем священником, прозвучали слова о прорыве через кольцо окружения. После полуночи фельдфебель провел священника по траншее в сторону тыла. Прощание было коротким и немногословным:
– Господин священник, похоже, что я покинул церковь в те счастливые времена, когда не нуждался в ней.
Молчание.
– Но только здесь мы должны были понять, что значит церковь.
– Может быть, только здесь мы могли понять, и мы поняли, что значит родина.
Сотни тысяч людей знают картину «Сталинградская Мадонна», но не знают при этом, как она возникла и кто ее написал. В земляных пещерах вокруг Сталинграда, несмотря на ежедневную опасность и близость смерти, готовились к встрече Рождества.
Санитарный бункер главного врача доктора Курта Ройбера был перегорожен одеялом. В узком помещении врач нарисовал своим раненым и умиравшим товарищам картину для предстоящего празднества. Он знал, что слова мало что значили, гораздо важнее для людей было то, что видели их глаза. Люди молча разглядывали образ матери и ее ребенка, освещенных таинственным светом и укутанных в широкую мантию, и этот образ глубоко проникал в души.
То, что пережили Курт Ройбер и его товарищи, можно прочесть в его письме:
«Праздничная неделя закончилась, оставив людей с мыслями, с коснувшимся их событием войны, ожиданием и надеждами, терпением и уверенностью. Последние дни были наполнены оружейной трескотней и орудийным грохотом, много было раненых, и много было работы. Я долго думал, что мне нарисовать, и остановился на мадонне, или матери с ребенком.
Мой глиняный грот превратился в ателье художника. В крохотном помещении не хватало места для того, чтобы отойти от картины и посмотреть на нее издалека; для этого мне приходилось ставить на мое ложе из досок табуретку, вскарабкиваться на нее и смотреть на картину сверху. Многочисленные падения, ушибы, исчезновение карандашей в глиняных трещинах – все эти неприятные моменты сопровождали создание картины. Для картины большого формата не было подходящей подставки, кроме самостоятельно сколоченного и косо стоявшего стола, вокруг которого двигаться было довольно трудно, приходилось протискиваться между ним и стенами, кроме того, не хватало материала для рисования, в качестве бумаги служила русская географическая карта. Но я хочу сказать, что работа над Мадонной доставляла мне большое удовольствие, и я полностью окунулся в нее.
Картина выглядела следующим образом: мать и ребенок склонили головы друг к другу, обе фигуры покрывал большой платок. Заботливые руки матери и защищенность ребенка. Я вспомнил слова Иоанна: «Свет, жизнь, любовь». Что здесь можно еще сказать? В этой картине я хотел намекнуть своим товарищам, что эти три понятия символизировали защищенность матери и ребенка в их вечной близости друг другу.
По старому обычаю, должна была открыться рождественская дверь, она открылась, но это была дверь бункера, сделанная из дранки. В нее вошли мои товарищи и встали как вкопанные: их лица выражали благоговейный восторг и волнение; они молча стояли перед картиной, прислоненной к глиняной стенке, под картиной в стенку был вбит деревянный колышек и на нем закреплена горевшая свеча. В течение всего праздника все были под влиянием картины, люди читали слова: «Свет, жизнь, любовь» и при этом глубоко задумывались.
В конце дня я еще находился в окружении моих больных и санитаров, продолжая праздновать Рождество. Командир пожертвовал для больных свою последнюю бутылку шампанского. Мы наполнили им солдатские кружки, подняли их и стали пить за то, что мы любили, но допить до конца не удалось – с недопитыми кружками мы бросились на землю. Снаружи рвались бомбы. Я взял свою сумку с медикаментами и побежал туда, где рвались снаряды, к мертвым и раненым.
Мой замечательный, праздничный бункер, освещенный рождественским светом свечи, превратился в дивизионный медицинский пункт. Я уже не мог оказать помощь умиравшему солдату – раздробление черепа. Тяжелая и печальная работа в бункере продолжалась. Наступила ночь, но все же это была рождественская ночь. А кругом – несчастье и вопль страдания».
На юге Сталинграда на одной из площадей стояла рождественская елка. Она представляла собой сосновый ствол, к которому под углом были прибиты деревянные планки с горевшими на них девятью свечами. Никто не знал, откуда взялись свечи, кто поставил эту елку и так ее украсил. Наверняка это была одна из самых таинственных рождественских елок.
На территории завода «Красная баррикада» на земле лежали сотни убитых немецких солдат. Под одним танком, взорванным как раз на Рождество, были похоронены четыре товарища, так как под танком не было снега. Несколько часов на этом танке горела толстая свеча. Есть много могил, но эта могила была самым одиноким Рождеством в мире.
В Новоалексеевском дорога прямо ведет на восток. В том месте, где дорога раздваивалась и одна из них вела на Гумрак, а другая – на Царицу, стоял столб с разнообразными табличками, служившими «адресной книгой» фронта. В канун Рождества на столбе висела настоящая лампа с фитилем и керосином, которая раньше, вероятнее всего, висела под иконой в какой-нибудь крестьянской избе. Для связных и водителей эта лампа в рождественскую ночь служила указателем направлений, но некоторые просто прикуривали от нее.
Сталинградские часы 6-й армии, похоже, вновь заработали тихо и без перебоев, но это была только кажущаяся тишина.
По московскому радио монотонный голос с регулярностью некоего далекого тикающего механизма передавал: «Каждые семь секунд в России погибает один немецкий солдат. Сталинград стал братской могилой».
Итак, некий далекий механизм отстукивал каждые семь секунд. Тиканье часов жизни двадцати двух дивизий перемешивалось с изнуряющими семисекундными интервалами больших часов смерти, тикавших по радио Москвы.
С этого момента бой этих двух часов стал синхронным.
На линии фронта все еще были бреши, между которыми находились большие и малые группы, батальоны и полки – это были еще войска. Если брешь была особенно большой, то из тыловых участков, располагавшихся приблизительно на той же высоте, что и линия фронта, вызывали «латальщиков брешей». Это было очень тяжелое время, и наступил момент, когда судьба вспомнила о 9-й роте. Было много 9-х рот, но только одна из них пережила свою рождественскую сказку, первую и последнюю.
Между Илларионовкой и «брешью» было расстояние в восемь километров, на которых располагались дивизионный медицинский пункт, батарея с двумя пушками, танк без гусениц, несколько десятков отставших от своей части солдат и горстка пехотинцев.
Около 14.00 9-я рота совершенно неожиданно была поднята по тревоге. Четыре недели назад рота прибыла из рейха; кроме ста сорока трех «новичков», в состав роты входили только капитан, его фельдфебель и шесть унтер-офицеров, принадлежавших ранее другим ротам, которых сейчас уже не было. Форма у прибывших была новенькая, подошвы сапог были еще не истерты, и несколько недель назад ребята пели в Германии «Глория Виктория…».
Рота тяжело зашагала на позиции, люди шли обособленно, направляющего не было, каждые пятьсот метров первые восемь человек заменялись другими, чтобы протаптывать дорогу по снегу глубиной до сорока сантиметров. Ночь была холодной, шли молча, и каждый думал о своем. Все ниже и ниже опускалось небо под тяжестью звезд в тот канун Рождества 1942 года. На востоке засверкали вспышки битвы, словно дальняя зарница; если с того направления дул легкий ветер, то он приносил с собой зловещие «раскаты грома». Часто на небе можно было увидеть зеленые, красные и белые звезды, похожие на огоньки, возвещающие о приближении Рождества.
Спустя два часа 9-я рота проходила мимо батареи с двумя последними орудиями, расчет которой верно исполнял свой долг. У каждого орудия оставалось по десять снарядов. После трех часов тяжелой ходьбы по снегу рота увидела разбитый танк, стоявший у дорожного указателя на Ржев. Экипаж танка помахал проходившим мимо солдатам: «До свидания, товарищи», что прозвучало довольно двусмысленно.
После четырех часов марша по глубокому снегу произошло следующее. Когда рота елееле перебиралась через высоту 426,5, шедшие впереди остановились и, протерев глаза от падавшего снега, сделали еще один шаг, чтобы лучше рассмотреть то, что перед ними открылось.
Увиденное было похоже на чудо. Перед ними стоял трехметровый столб, на котором с интервалом в пятьдесят сантиметров были расположены поперечные столбы, как на кресте, а к последним по диагонали прикреплены толстые палки. Но все дело в том, что на этих палках горели огоньки – три десятка огоньков горело на рождественской елке, сооруженной из столбов и палок и стоявшей западнее высоты 462,5, то есть пункта назначения роты. Перед «деревом» кто-то стоял: на плечах покрывало, левая рука в бинтах, голова не покрыта, а в правой руке – тридцатисантиметровый крест, сделанный из двух прибитых перпендикулярно друг к другу дощечек. За «деревом» стояла странная группа, состоявшая из двух десятков закутанных во что-то фигур: все обмотаны одеялами, головы перевязаны, на ногах бесформенная обувь, на палках и костылях, держа руки (у кого это было возможно) в карманах пальто. Повязки кровоточили, лица в грязи – это были способные двигаться раненые, покинувшие дивизионный медицинский пункт. Рота без всякой команды выстроилась полукругом, один пехотинец за другим снимали с головы каски. Солдаты стояли, держа каски в окоченевших от мороза руках, и смотрели задумчивым взглядом на деревянное сооружение, украшенное огоньками. И тот, кто держал в руке крест, выступил вперед и встал на ящик, чтобы иметь возможность видеть всех подошедших солдат, а их было полторы сотни.
Затем он сказал следующие слова:
– Мы знали, что сегодня вечером вы пройдете мимо нас. Мы – это я, который когдато хотел стать священником, и они, – при этом он указал на укутанные фигуры, – и еще вот этот рождественский хор, состоящий из шатающихся исполнителей. Поэтому мы хотели бы доставить вам несколько радостных минут.
Последние слова вызвали у роты громкий и продолжительный смех – солдатам понравилось выражение «шатающиеся исполнители».
И этот человек, который мог поднять только правую руку, сказал:
– Сегодня тот самый вечер, который люди назвали кануном Рождества, а завтра наступит тот самый день, в который должно было начаться спасение человечества. Этот вечер и завтрашний день должны были принести с собой мир. Перед нами – враг, который не знает, что значит этот вечер и этот день, но и мы не знаем тех людей, находящихся сейчас по ту сторону линии фронта, и мы не смогли подумать о том, что этих людей можно «побеждать» без этой войны. Нам указали направление, в котором мы должны были идти, и сказали при этом, в чем состоит наша задача. Вы – лишь небольшое подразделение, и сегодня вечером вы воздадите Богу Богово, а когда пройдет этот час, кесарю – кесарево. Тот мир, который принадлежит сегодняшней ночи, мы желаем нашей родине, чтобы свечки спокойно горели на рождественских елках, чтобы руки, сомкнутые под рождественской елкой, были спокойны, чтобы эти руки у себя дома думали не о зиме, а о весне, чтобы через эти руки, если нам доведется вернуться домой, мы почувствовали пламенные сердца, чтобы родина была преисполнена чувством достоинства и чтобы этот фронт никогда не напомнил ей о себе.
Затем человек на ящике (в котором еще сегодня днем хранились неприкосновенные запасы) произнес католический гимн «Глория»: «Et interra pax hominibus». Человек молился в соответствии с латинским текстом и не стыдился ошибок, так как он говорил о мире. Повернувшись направо, он поднял крест: «Dominus vobiskum» – опустил руку и положил ее на кровоточащую повязку левой руки и в звездную ночь в небольшой лощине под Гуловкой произнес громко и отчетливо «Отче наш» для тех, кто был по ту линию фронта и кто исповедовал другую веру. И сто пятьдесят человек, стоявших перед «елкой» с огоньками, и два десятка людей, стоявших за ней, громко вторили: «…ибо Твое есть Царство, и сила, и слава вовеки. Аминь». И они повторяли это сотни раз, и слово «Аминь» глухим эхом отдавалось вокруг. После этого 9-я рота пела: «Тихая ночь, святая ночь». Все пели три первые строфы, а «шатающиеся исполнители», стоявшие за «елкой», подпевали. Никогда еще эта песня не исполнялась так дружно, как в тот вечер.
Человек, хотевший когда-то стать священником, слез с ящика и стал раздавать каждому солдату из роты по пять пачек «Юно рунд», по горсти печенья, лежавшего ранее на складах Тобрука, и только после этого протягивал руку для прощания.
После всего этого 9-я рота продолжила свой путь, но солдаты долго оглядывались назад до тех пор, пока «елка с огоньками» не исчезла за снежной стеной.
Приказ выполнен: «Батальон погиб весь до последнего солдата»
Это была окопная позиция дивизии. Сквозные окопы были вырыты глубиной в человеческий рост, отлично оборудованы для зимы, и в дивизии говорили о своем творении: «Нашу позицию захватить невозможно». Позиция была также недоступна для танков, кроме нескольких ложбин, через которые русские прорывались в глубь участка, где и находили свою смерть. Это была, что называется, идеальная зимняя позиция, которую только можно было себе представить и пожелать.
С наступлением декабря все закончилось, так как дивизия должна была переместиться на двенадцать километров в юго-восточном направлении. «На новой позиции необходимо иметь время для рытья окоп, поэтому уходить с участка следует ночью, а замыкающие подразделения обеспечат прикрытие. Все, что солдату не нужно для полевой экипировки, оставить здесь».
Командиры высказывались против передислокации, считая ее гибельной в середине зимы: не имея достаточно средств, переходить на новые позиции, где необходимо быть готовыми к обороне уже через двенадцать часов.
Итак, они высказывались против, но никакие доводы не помогли. Дивизия отправилась на новый участок.
За подразделениями лежало большое открытое поле, представлявшее собой небольшую возвышенность. Перед ними была небольшая ложбина, противоположный край которой немного возвышался над местностью. Ни деревца, ни кустика, ни дома, только снег и лед да начавшийся снегопад.
– Господа, мы прибыли, здесь будет проходить передний край обороны.
Командир полка посмотрел на генерала:
– Где, господин генерал?
Тот протянул руки направо, налево и посмотрел на север:
– Здесь, по этой линии, будет проходить фронт.
– А где правая и левая границы, господин генерал?
– Приблизительно на этом месте, где мы сейчас стоим, будет проходить левая граница, а правую вы должны определить сами.
Снегопад становился все сильнее, командир полка и командир батальона посмотрели друг на друга.
– Где место стыка с соседними частями?
– Это будет определено позднее.
– Где будет находиться командный пункт дивизии?
– Как будет рассредоточено тяжелое оружие?
– Обо всем этом вы получите соответствующие приказания. Господа, у вас есть еще час времени, чтобы отдать распоряжения в ваших батальонах. Через час мы уходим отсюда.
Командир полка и оба командира батальона ушли. Они попытались при сильном снегопаде обозначить границы, но каких-либо предметов для маркировки не было, а места, помеченные на снегу, быстро заносило новым снегом. Оставалось только одно: внимательнее осмотреть и изучить всю местность. Командиру 2-го батальона достался участок шириной пятьсот метров, который он обошел вдоль и поперек. Когда данный ему в распоряжение час был на исходе, командиру стало ясно, что его позиция должна была находиться или на небольшой возвышенности по ту сторону ложбины, или на возвышенности, располагавшейся позади него. Командир полка был того же мнения.
Генерал отклонил данную разметку позиции.
Расставаясь, генерал заверил офицеров, что «все будет сделано и уже есть письменный приказ».
«Если все пойдет хорошо и если завтра ночью нам вообще удастся снова найти эту местность и нашу позицию», – подумали командиры.
Пока не был отдан приказ, командир батальона вновь попросил разрешения оставить за ним размеченную им позицию. Безуспешно.
На следующий день части в указанное приказом время покинули свои укрепленные позиции и отправились в снежную ночь.
С помощью карманных фонариков удалось отыскать заметенные следы автомашин, прошедших здесь вчера. На рассвете батальон был на месте, люди разошлись и легли прямо в снег. 1-й батальон, шедший на каком-то расстоянии справа от 2-го батальона, пытался найти свою позицию. Левого соседа видно не было, четыре бравых лейтенанта с сомнением покачали головой.
Командир направился вперед, прошел лощину и вновь оказался на возвышенности. С запада из тумана появлялись серые фигуры. Русские? Нет, это были части, которым был дан приказ держать оборону до вечера, – они просто подошли на двенадцать часов раньше. В любом случае они выдержали натиск русских, так как первые разведывательные группы медленно подошли на утро следующего дня. Значит, на то был отдан приказ.