Воздух наполнился грохотом моторов, лязгом железа и стали, возвещавшими о приближении смерти.
Серая пелена тумана оживилась.
Русские танки проходили группами, словно на учебном плацу. Противотанковые гранаты выводили танки из строя. Сотни танков остались на поле, испуская вверх столбы дыма, сотни танков подорвались на минах и были взорваны связками ручных гранат, но все это создавало лишь небольшие прорехи во всей танковой лавине, не более.
На танках плотными группами сидели солдаты: плечи высоко подняты, головы наклонены вперед, в руках – автоматы, а в карманах – ручные гранаты.
Уцелевшие немецкие и румынские батареи вели огонь как только могли: прицельно, вслепую, одиночными выстрелами и залпами.
В первой половине дня командующий армией, обращаясь к генералу Гейцу, командиру 8-го корпуса, спросил:
– Как долго ваши дивизии смогут выдержать массированный натиск русских? – на что тот ответил:
– В каждой сильной цепи есть слабое звено.
Этим слабым звеном в цепи оказались румыны, позиции которых были расколоты и разбиты танками и ударными частями русских.
3-я румынская армия практически сразу была выведена из строя: части восточного фланга были разбиты, а весь западный фланг в течение нескольких часов отброшен к верхнему Чиру.
Почему румыны оказались слабым звеном? Ведь на передовой они имели четыре дивизии, за которыми в боевой готовности стоял 48-й танковый корпус.
Правда, из четырех дивизий, стоявших на переднем крае, две дивизии под командованием генерала Ласкара бились до последнего солдата и были буквально полностью уничтожены – против танков они оказались бессильны.
И уж коль скоро зашла об этом речь, следует также сказать, что командующий 3-й румынской армией генерал-полковник Димитреску, когда уже было ясно, что катастрофа неизбежна, вел себя как храбрый и честный солдат.
Кроме 37-миллиметровых противотанковых пушек на конной тяге, румынская армия (если не говорить о полевой артиллерии) не имела ни тяжелого крупнокалиберного оружия, ни противотанкового оружия дальнего действия.
В течение нескольких недель румыны просили о тяжелом оружии, что было отражено в многочисленных оперативных сводках. Маршал Антонеску подавал срочные донесения в Голубинскую и непосредственно Гитлеру. Ему все было обещано, но ничего не сделано, чтобы поддержать Румынский фронт.
– К сожалению, ваш фюрер не воспринимает всерьез ни нашу озабоченность, ни наши пожелания, – сказал командующий румынской армией еще за несколько дней генералу Гейму, когда тот обсуждал с румынами ситуацию и возможность участия в боевых действиях его корпуса в случае наступления русских.
Да, к сожалению, так оно и было.
Таким образом, 4-й пехотной дивизии не удалось предотвратить прорыв трех танковых корпусов и трех кавалерийских корпусов советской группы армий «Дон».
Танковый корпус Гейма также находился в боевой готовности, но что на самом деле означала данная готовность?
В состав корпуса входила 22-я танковая дивизия, но, как уже было сказано ранее, по приказу Гитлера 16 ноября дивизия была переведена в тыл румынской армии. К тому времени она располагалась в ста пятидесяти километрах севернее от своего района боевого использования. Что же это вообще была за дивизия?
В сентябре она захватила северо-западный район боевых действий под Сталинградом с населенными пунктами Плецкая и Енцы. Бригады Родта и полковника Михалика продвинулись далее на север в район Переполни и Песковатки.
1-й танковый батальон дивизии, находясь в составе 71-й пехотной дивизии, поддерживал наступательные бои под Калачом, 2-й танковый батальон вместе с 76-й пехотной дивизией вел бои под Вертячим.
Когда стало ясно, что Сталинградская операция проходила не так, как было запланировано, понадобились свежие, мобильные силы, но их не было. В этой связи по приказу командования группы армий бригада «Михалик» была выведена из состава 22-й танковой дивизии.
На основе бригады «Михалик» была сформирована новая 27-я танковая дивизия. Генерал Родт, назначенный командующим 22-й танковой дивизией, скрепя сердце расстался со своей испытанной в боях бригадой. Что касается 27-й танковой дивизии, то о ней речь пойдет позже.
Теперь 22-я танковая дивизия находилась в подчинении 48-го танкового корпуса в качестве ударного резерва. Как уже упоминалось, это произошло за четыре дня до наступления. В тот же день командир дивизии просил командование группы армий о поставке новых танков как минимум для двух рот. Помимо этого, ему срочно были необходимы еще мотопехотный батальон и две роты на бронетранспортерах.
Просьба осталась без ответа, к тому же было непонятно, откуда могли взяться танки.
Как только поступил приказ об объявлении тревоги, дивизия отправилась в путь: ночью, в полной темноте, по бездорожью через степь, имея недостаточное количество горючего. 18 ноября передовые части дивизии подошли к исходным позициям. В распоряжении дивизии находились в полной боевой готовности тридцать один легкий и тринадцать средних танков, около тридцати средних танков были к тому времени разбросаны по различным пехотным дивизиям.
Таково было состояние 22-й танковой дивизии.
Кроме того, была еще 1-я румынская танковая дивизия, представлявшая собой на самом деле мотопехотную дивизию, в состав которой входили танки, а именно французские и чешские трофейные танки.
Солдаты этой дивизии еще находились в стадии военной подготовки и до этого еще ни разу не участвовали в боевых действиях.
Такова была ситуация в 48-м танковом корпусе.
В немецких частях положение не было таким безнадежным. Ситуация на левом фланге 11-го армейского корпуса была, правда, неопределенной, но 376-я мотопехотная дивизия сумела без особых потерь переправиться через Дон, прорваться на восток и соединиться с частями 384-й и 44-й пехотных дивизий и остатками 1-й румынской кавалерийской дивизии северо-западнее Вертячего. Через несколько часов дивизии были окружены, но 20 ноября всетаки прорвались на юго-восток и переправились через Дон. Силы прикрытия 384-й пехотной дивизии создали плацдарм в районе Акимовского.
На основе ситуации, возникшей в течение нескольких утренних часов, у командования группы армий «Б» возникли следующие соображения:
1. Один из главных ударов наступления противника проходил южнее Серафимовича и имел своей целью достичь устья Чира. 19 ноября в этом районе еще можно было рассчитывать на какие-либо действия со стороны 6-й армии, которая должна была, по крайней мере, попытаться временно задержать наступление русских войск южнее Клетской и освободить себе путь на юго-запад. У командующего группой армий не вызывало никаких сомнений, что в сложившейся обстановке эффективной могла быть только ответная операция, а именно наступление 6-й армии на запад и юго-запад.
2. О соотношении сил южнее Сталинграда в районе расположения 4-й танковой армии сведений еще не было. Можно было предположить, что немецкие части будут вести ожесточенные бои и параллельно с наступлением 6-й армии на запад и юго-запад смогут удержать участок в районе Котельникова (русский прорыв в этом месте произошел лишь 20 ноября).
3. В этой связи прорыв румынских частей на левом фланге северо-восточнее Макеевки приобретал решающее значение. Если бы удалось предотвратить наступление русских на этом участке (что, кроме всего прочего, грозило посеять в итальянских частях панику и обратить их в бегство), то можно было бы выиграть время для принятия дальнейших решений.
По этой причине командующий группой армий 19 ноября принял решение ввести в бой «Танковый корпус Гейма» восточнее Макеевки. При этом он исходил из тех соображений, что небольшие силы данного корпуса смогут остановить бегущих с поля боя румын, если до этого дойдет дело.
Приказ Гитлера: «48-му танковому корпусу немедленно двигаться на север и вклиниться в войска противника, не обращая внимания ни на фланги, ни на тыл»
Что же произошло за это время?
Как только начался ураганный огонь, генерал Гейм объявил в обеих своих дивизиях тревогу, после чего отправился в Чернышевскую к командующему румынской армией. В девять часов утра еще не было полной картины о главных направлениях наступления русских, поэтому генерал Гейм позвонил в группу армий «Б» и потребовал немедленно ввести в бой танковый корпус в северо-восточном направлении в сторону Клетской.
Для этого у него были достаточно веские причины:
1. В том районе возникла реальная опасность для тыла 6-й армии.
2. Условия местности не были известны ни группе армий, ни командованию сухопутных войск, в то время как Гейм в течение восьми дней объезжал этот район вместе с командирами дивизий и обсуждал с ними все возможности использования своих частей на данной местности.
Командующий группой армий «Б» генерал фон Зоденштерн пошел навстречу генералу Гейму. Как уже было сказано, командующий сухопутными войсками приказал наступать в том же направлении.
Боевые части обеих дивизий двинулись маршем на северо-восток. Это было около 9.30 утра.
В 10.45 танковый корпус получил другой приказ: «Наступление должно осуществляться не на северо-восток, а на северо-запад». Несмотря на все сомнения, генерал Гейм выполнил приказ, так как он исходил от командования сухопутных войск и ответственным за его выполнение был генерал-полковник Цейтцлер. Что означало изменение направления на девяносто градусов находящегося на марше танкового корпуса, было ясно всем, кто хоть немного имел дело с теми или иными танковыми частями. Риск заключался еще и в том, что все это происходило не в нормальных условиях, а в тумане и во время метели на обледенелых дорогах, к тому же не было возможности использовать рацию.
Последствия не заставили себя долго ждать. Через два часа дивизии неожиданно натолкнулись на танковые части противника. Ситуация усугублялась еще и тем, что немецкая радиостанция, находившаяся в румынской танковой дивизии, к началу русского наступления вышла из строя. Ночью поступил приказ из группы армий: «Вступить в бой и задержать противника, после чего ввиду серьезного развития событий по всему фронту отойти на участок восточнее Петровки».
Корпус вел беспорядочную стрельбу силами всего лишь нескольких сотен танков, тысячи других танков словно не обращали внимания на сложившуюся ситуацию. Ночью в группу армий поступила радиограмма с приказом фюрера:
«48-му танковому корпусу немедленно двигаться на север и вклиниться в войска противника, не обращая внимания ни на фланги, ни на тыл».
Данное задание было бесполезным и бессмысленным. Группа армий также изменила свой приказ и направила корпус в сторону Серафимовича.
Части корпуса вновь резко изменили направление. Поскольку была зима, в два часа уже темнело, на дорогах гололед, а танки не были оснащены устройствами, предохранявшими от скольжения. Они двигались навстречу жерлам нескольких сотен вражеских противотанковых пушек, имея в распоряжении лишь пятьдесят танков, из которых две трети имели пушки
калибра менее 75 мм. И тут поступил новый приказ фюрера:
«48-му танковому корпусу двигаться не на север, а прорываться на северо-восток, чтобы освободить румын».
Уже в тот же день корпус был окружен.
Корпус находился на грани уничтожения, когда поступил приказ от группы армий – пробиваться на юго-запад по направлению к Чернышевской. И здесь корпусу сильно повезло: с грехом пополам удалось это сделать, причем вместе с танковым корпусом прорвались несколько тысяч румын. На протяжении многих километров немецкие части двигались в непосредственной близости от русских, при этом и те и другие с опаской смотрели в сторону друг друга, но через одиннадцать часов фортуна немцам улыбнулась: 48-му танковому корпусу уже не грозило уничтожение, рискованная операция удалась, войска и бронетехника были сохранены для использования в дальнейших боевых действиях.
Пример Сталинграда
Для Генерального штаба сухопутных войск не было неожиданностью ни русское наступление, ни прорыв русских войск через линию обороны 6-й армии. Генеральный штаб не располагал какими-либо дополнительными военными средствами для усиления фронта, а своевременное отведение линии фронта назад, как известно, Гитлер запретил. Обстановка расценивалась как очень серьезная.
Гитлер был в ярости, узнав о прорыве русских войск. Он ведь не мог не видеть, что с гибелью 3-й румынской армии судьба Сталинграда и находившихся в этом районе немецких частей была предрешена, однако ничего не было предпринято, хотя генерал-полковник Гальдер предупреждал об этом и генерал Цейтцлер также обращал внимание Гитлера на опасные участки на Сталинградском фронте. И вот теперь «измотанный противник» воспрянул духом и силами шести корпусов прорвал немецкую оборону именно в том месте, о котором Гитлеру многократно докладывали в многочисленных сводках.
Необходимо было найти виновного, и такой виновный был найден.
Гитлер издал указ, в котором пытался доказать вину командира 48-го танкового корпуса. Высшие офицеры всех немецких частей были ознакомлены с данным указом, имевшим следующий текст:
«Фюрер и главнокомандующий сухопутными войсками 5.12.42
В ходе Сталинградской операции уже в октябре возникла опасность угрозы со стороны противника северному флангу нашего фронта наступления, растянувшемуся на многие километры.
В течение первой половины ноября наметились признаки того, что наступление будет осуществляться на участке 3-й румынской армии. Для того чтобы противостоять данному удару, по моему приказу 22-я танковая дивизия была перемещена в тыл правого фланга 3-й румынской армии, где после присоединения 1-й румынской танковой дивизии был сформирован 48- й танковый корпус под командованием генерал-лейтенанта Гейма.
Данный танковый корпус имел задачу в случае наступления противника или его прорыва немедленно выступить с ответным ударом и тем самым воспрепятствовать сжатию правого фланга 3-й румынской армии войсками противника.
Наступавшим частям противника противостояли чрезвычайно мощные силы.
Сам марш-бросок и состояние 22-й танковой дивизии дают достаточно оснований для осуждения. Из большого количества танков, насчитывавших более ста единиц, к месту первоначально указанного назначения прибыли немногим более тридцати.
Я вижу тяжелейшую ошибку офицера в том, что в такое время и при таких обстоятельствах он не направил всю свою энергию на то, чтобы использовать мощную ударную силу своих частей или устранить допущенные нарушения.
Командир танкового корпуса был обязан сразу же познакомиться со всеми возможными задачами, связанными с использованием его частей.
Дальнейшей его обязанностью было подтянуть к себе подчиненные ему танковые дивизии и подробно обсудить с командирами все вопросы, связанные с введением этих дивизий в бой.
Быстрота действий была тем более необходима, когда стало ясно, что, во-первых, румынские союзники в отношении их внутреннего состава, командования и боевого духа не отвечали тем требованиям, которые в подобных случаях предъявлялись к немецким дивизиям, а во-вторых, их противотанковые части не имели необходимого оснащения.
Когда 19 ноября началось ожидавшееся наступление русских, участок фронта, на который был направлен первый удар, оказался первоначально сравнительно узким. Быстрый подход танкового корпуса, имевшего в распоряжении более ста пятидесяти танков, при всех обстоятельствах должен был привести к успеху.
На самом же деле в первые двадцать четыре часа после начала наступления танковый корпус так и не появился. Во вторые двадцать четыре часа командующий попытался установить связь с 1-й румынской танковой дивизией, так как без этой связи невозможно немедленно соединить обе дивизии и вывести их в район боевых действий для нанесения ответного удара.
Вместо того чтобы, используя все средства и невзирая ни на что, пробиваться к румынской танковой дивизии, 22-я танковая дивизия действовала медленно и неуверенно.
Именно вследствие этой полной несостоятельности 48-го танкового корпуса могла возникнуть ситуация, которая привела к двустороннему обхвату 3-й румынской армии и, тем самым, к катастрофе, чудовищные размеры и ужасные последствия которой еще и сейчас не поддаются определению. Ввиду последствий этой катастрофы, гибели многих частей, потери большого количества вооружения, последовавшей после окружения 6-й армии, нельзя охарактеризовать просто как грубую халатность поведение, которое когдалибо ставилось в вину какому-либо командиру в ходе данной войны.
Чрезвычайно велики также моральные нагрузки, возникшие в результате для немецкого военного командования.
Я не собираюсь говорить сейчас об обстоятельствах применительно к нашим сухопутным силам, о тех обстоятельствах, которые когда-то привели к битве на Марне и которые спустя двадцать пять лет так и не удалось до конца выяснить в ходе исследований германской военной истории и историографии. Перед лицом ужасных последствий несостоятельности данного генерала я принял решение:
1. Немедленно уволить его из рядов вермахта.
2. На основании окончательного выяснения несостоятельности этого бывшего офицера буду принимать дальнейшие решения, которые необходимы в таких случаях в соответствии с опытом военной истории. Адольф Гитлер».
Здесь следует кратко остановиться на дальнейших событиях, связанных с генералом Геймом, чтобы увидеть, что же это были за решения, которые, по словам Гитлера, «необходимы в таких случаях в соответствии с опытом военной истории».
48-й танковый корпус продолжал вести бои, дойдя до Аширского фронта, после чего генерал-лейтенант Гейм был вызван радиограммой в ставку фюрера. Командующий группой армий в Старобельске генерал-полковник фон Вейкс «ничего не знал», командующий сухопутными войсками генерал Цейтцлер «не имел понятия», оба полагали, что это недоразумение. Если говорить точно, то им было известно, что Гитлер был в ярости и что-то намеревался предпринять, но они не знали, какие обвинения он предъявил Гейму и что собирался с ним сделать.
Это недоразумение прояснил генерал-фельдмаршал Кейтель в тот момент, когда он сообщил «как с неба свалившемуся командиру» танкового корпуса о его увольнении из вермахта, понижении в чине и приказал доставить его самолетом в тюрьму вермахта Моабит. Начиная с этого момента никаких новых событий не произошло.
Генерал-лейтенант Гейм находился в одиночном заключении до апреля 1943 года без обвинения, без судебного следствия, без допросов и каких-либо объяснений. Его никто не навещал, и он не получал почты. В конце апреля без какой-либо мотивировки его освободили и перевели в лазарет Целендорф. Спустя три месяца «обвиняемому Гейму» сообщили, что предшествующее «увольнение из вермахта» было заменено на отставку. На этом дело было закончено.
Ровно через год, в августе 1944 года, генерал-лейтенант Гейм вновь был отправлен на фронт, получив должность командира в Булони.
«Решения, необходимые в таких случаях в соответствии с опытом военной истории», были приняты.
Фронт объят пламенем
На севере и западе царила порядочная неразбериха, поэтому довольно сложно что-либо писать о тех днях.
Совершенно неожиданно стали появляться названия нескольких сотен рот, отрядов и полков, и так же неожиданно одна ситуация сменяла другую, человеческий фактор ослабевал, время диктовало свои условия.
Обстановка до 22 ноября 1942 года
Так было, так есть и так будет: там, где людям, оказавшимся в бедственном положении, создают порядок, они воспрянут духом. Там, где их лишают порядка, они гибнут и увлекают за собой других.
Сначала 76-я пехотная дивизия заняла часть шоссе в северном направлении, затем ураган войны бросил в водоворот событий 178-й и 203-й полки и оттеснил их до северо-восточного угла котла. Остатки 76-й пехотной дивизии располагались между 113-й и 44-й пехотными дивизиями в течение последующих шести недель, но при этом никто не собирался и думать о том, что им досталась спокойная позиция. Несколько слов следует сказать о 2-м батальоне, насчитывавшем в октябре около четырехсот двадцати человек, из которых по состоянию на 19 ноября было потеряно около двухсот. С этим батальоном мы встретимся еще раз 13 января, когда в его рядах останется в живых лишь сто шестьдесят человек, а как с ними распорядилась судьба, можно будет прочесть на нескольких последующих страницах.
Временные обстоятельства объединили 108-й и 103-й мотопехотные полки, а 19 ноября ситуация вынудила их отправиться в сторону Карповки. Когда пехота была уже не в состоянии держать оборону, 53-й артиллерийский полк оставил свои удобные позиции на севере, вступил еще раз в бой под Вертячим, чтобы своими батареями, стоявшими не на возвышенности, обстреливать танки. Тут вновь объявился 79-й мотопехотный полк, но теперь в силу потерь он сократился до батальона. Почти то же самое произошло с 64-м мотопехотным полком. Те, кому в полках удалось избежать боев на прорыв обороны, спасались в котле, казавшемся безопасным. Нападение застало 120-й мотопехотный полк на высоте 111,1, подразделение тяжелой артиллерии 160-го артиллерийского полка сделало свой последний выстрел, 29-й саперный батальон отступил в сторону Цыбенко. Прорыв на севере был также началом выступления 134- го полка, который должен был собраться в районе Калача. В середине сентября об этой части уже ничего не было слышно. Следует также упомянуть «Боевую группу Штрак». И вновь на фоне всех событий возникают новые названия. 3-я мотопехотная дивизия в то время перешла Дон под Вертячим, чтобы занять позиции на высотах 113 и 111 между 16-й танковой и 60-й мотопехотной дивизиями.
19 ноября дивизия отправилась маршем в направлении Дона, чтобы вновь захватить мост через реку, но только в сторону Калача, так как западнее Дмитриевки был получен новый приказ, после которого дивизия карабкалась по холмам старого русского учебного полигона севернее Мариновки.
На юге находилась 279-я пехотная дивизия, задетая северным флангом русского прорыва южнее Сталинграда. Не располагая данными о размерах наступавшей катастрофы, дивизия перешла в контратаку и вновь овладела передним краем своей обороны и обороны 20-й румынской дивизии. Это была одна из дивизий, которым пришлось испытать очень много, но особо выделить одну дивизию означало бы задвинуть на задний план другие.
Когда началось большое наступление, 834-я мотопехотная дивизия держала оборону в своих опорных пунктах «Лютцов» и «Шарнхорст», а затем двумя километрами южнее, далее на плацдарме под Переполным, чтобы, наконец, в районе Мал. Россошки прекратить свое существование. В то время как командир дивизии с большей частью штаба улетал на самолете из котла, чтобы сформировать новую дивизию, 534, 535 и 536-й полки с этого самого момента разделили судьбу рейхсгренадерской дивизии.
Утром того дня, когда началось окружение, подошли еще триста пятьдесят человек со стороны Чира, куда были доставлены по железной дороге. Они прибыли как раз вовремя для того, чтобы принять смерть вместе с другими. Людей посадили в грузовики 113-й дивизии и сказали, что они должны быть первыми и проложить путь другим. Солдаты понимали, что случилось что-то невероятное.
В их сумках лежали приказы о выступлении, солдатские книжки, мундиры и брюки были новыми, и почти такими же новыми были винтовки и каски.
19 ноября около полудня они подошли к встретившему их лейтенанту и спросили его, долго ли им еще добираться. «Скоро будете на месте», – ответил лейтенант двусмысленно. Солдат приняли 5, 6 и 7-я роты. Когда загремели взрывы, они сначала слегка вздрогнули, но, стыдясь друг друга, попытались скрыть возникшее чувство страха. Вскоре они узнали о том, что происходит, после этого стыдливость исчезла, и в их сердцах поселился ужас, но все они были готовы к действиям.
22 ноября после трехдневного пребывания на фронте триста пятьдесят человек были накрыты землей или взлетели на воздух.
Они были уже на месте.
20 ноября: основной район боевых действий – Бекетовка
В этот день великие испытания наступили на юге Сталинграда. Советская группа армий «Сталинград» после двухчасовой артиллерийской и минометной подготовки силами двух моторизованных и одного кавалерийского корпусов начала боевые действия с целью прорыва.
Основной удар был нанесен юго-западнее Райгорода и направлен в сторону северного фронта 6-го румынского армейского корпуса. Параллельное наступление осуществлялось со стороны плацдарма Бекетовка и было направлено на 4-й немецкий корпус. Генерал фон Шведтлер оказался прав.
Но не только он. Многократные трезвые оценки ситуации, исходившие от командования 4-й танковой армии, подтвердились, к сожалению, лишь только частично.
В то время как 4-й армейский корпус вместе с немецкими дивизиями прочно удерживали свои позиции и оказывали мужественное сопротивление, проявляя стойкость духа, сначала северный фронт 6-го армейского корпуса и 20-й пехотной дивизии, а в ходе дальнейшей борьбы и Восточный фронт союзников вместе с их пехотными дивизиями (1, 2 и 4-й румынскими пехотными дивизиями) полностью был разрушен. Под вечер через образовавшуюся в обороне брешь шириной более пятидесяти километров, в которой лишь временные боевые формирования оказывали незначительное сопротивление, прорвались советские танки, за ними вплотную следовали крупные пехотные части.
Командующий 4-й танковой армией ввел в действие 29-ю мотопехотную дивизию, находившуюся в резерве, передний край обороны 20-й румынской пехотной дивизии вернулся на прежние позиции. Здесь можно опустить подробности дальнейших событий в районе Сталинграда. Суть просто заключалась в том, что имевшихся в наличии сил было недостаточно для того, чтобы предотвратить окружение 6-й армии.
Вместе с окружением 6-й армии на участке между Доном и Волгой группа армий «Б» потеряла последние боеспособные части, необходимые для продолжения борьбы на излучине Дона.
Осознавая этот факт, командующий группой армий «Б» вынужден был определить необходимые меры, исходя из следующих соображений:
а) 6-я армия должна быть готова к прорыву в юго-западном направлении, при этом правый фланг должен проходить приблизительно через Калач на Морозовскую;
б) необходимо поднять дух 4-й танковой армии с тем, чтобы армия смогла удерживать вражеский натиск в течение трех-четырех часов и тем самым дать 6-й армии время провести перегруппировку для наступления. 4-ю танковую армию необходимо поставить в известность о планирующемся наступлении 6-й армии;
в) необходимо остановить хаотическое отступление 3-й румынской армии на Чире севернее железной дороги Сталино—Калач и между Морозовской и Цимлянской.
Между тем 21 ноября командование 4-й танковой армии, после того как русские танки приблизились к нему на расстояние до нескольких километров, отступило из района боевых действий в сторону Бузиновки. Между южной частью танковой армии севернее вокзала Абганерово (части 6-го румынского армейского корпуса) и северной частью под Тундутовом (4- й немецкий корпус) образовалась широкая брешь. Запланированный промежуточный рубеж вдоль железнодорожной линии Абганерово—Тундутово создать не удалось – временные боевые подразделения, сформированные из частей снабжения, вынуждены были отступить под натиском превосходящих сил противника на запад. Единственный резерв танковой армии (29-я мотопехотная дивизия) после проведения успешного контрнаступления не могла быть использована в каком-либо другом месте, так как не было частей, которые могли бы ее заменить. 4-й армейский корпус по-прежнему удерживал свои позиции под настоящим свинцовым дождем по обе стороны Волги.
В русской степной деревушке Бузиновке, уже частично охваченной пожаром, в ночь с 21 на 22 ноября в бедной и тесной крестьянской избе работало полевое управление штаба танковой армии. Имея в распоряжении только одну телефонную связь, при скудном свете свечи командующий и его ближайшие офицеры переживали тяжелые часы, напрягавшие нервы до предела. Слухи о собственных частях и о противнике быстро сменяли друг друга, во всех уголках маленькой деревушки раздавались взрывы взрывчатки, которую коснулось пламя, рвались бомбы, сброшенные русскими бомбардировщиками.
Командующий пытался дальнейшими импровизированными действиями замедлить темп русского наступления, чтобы тем самым, по крайней мере, выиграть время, так как на большее рассчитывать не приходилось. То, что в ту ночь сделали офицеры для поручений и связные, разъезжая в одиночку на мотоциклах по бездорожной степи, где на каждом шагу можно было встретить части противника, не прочтешь ни в одной книге, но все эти события навсегда и глубоко врезались в память тех, кто был там и знал об этом.
В этой ситуации был получен окончательный приказ от Верховного главнокомандования вермахта – передать все немецкие части танковой армии в подчинение 6-й армии и достичь района Цимлянской для выполнения новых заданий. Незадолго до того, как навсегда оборвалась телефонная связь с 4-м армейским корпусом, данный приказ был передан его командованию.
Забрезжил рассвет – это было 22 ноября 1942 года (воскресенье – поминальное воскресенье 1942 года). Ноябрьский туман покрыл местность вокруг Бузиновки плотной серой пеленой. Командный пункт был расформирован, большинство офицеров и солдат управления полевого штаба отправились в путь по проселочной дороге, в то время как командующий и начальник Генерального штаба вылетели на «шторхе» в Нижне-Чирскую. С большим трудом пилотам удалось достичь долины Дона, летя над самой землей и ориентируясь только по телеграфным столбам.
Последняя радиограмма, посланная ставкой Гитлера, была подтверждена радиостанцией управления полевого штаба в Бузиновке в тот момент, когда русские танки уже заняли восточную часть населенного пункта.
Роковой день наступил
Каждый час этого рокового дня имел свою историю, свои кульминационные моменты и горькие минуты, был наполнен тревогой.
История тех событий отображалась в журналах боевых действий, неслась по радиоволнам передатчиков к другим станциям, передавалась по проводам телефонной связи.
Страницы этой истории написаны не только чернилами и потом, но и кровью.
Началось всеобщее бегство. Основная масса тыловых служб, подразделений снабжения и военных обозов тянулась бесконечным потоком на юг. Это была постоянно одна и та же безрадостная картина, сопровождавшаяся неожиданными событиями, когда, например, позади воюющего подразделения неожиданно появляются русские танки.
Поток бежавших частей двигался по обеим сторонам реки.
В тыловых службах 367, 384 и 44-й пехотных дивизий, отступавших по западному берегу Дона, возникла неразбериха, боевые машины дивизий пропали, все склады оказались в руках русских – за ночь дивизии стали нищими.
Восточнее Дона солдаты и офицеры 1-й румынской кавалерийской дивизии двигались на юг, и та же самая картина, что и на дороге, проходившей по донским высотам, наблюдалась в районе южнее Бекетовки. Большинство частей почти не видели русских танков, не попадали под артиллерийский обстрел и не были атакованы кавалерийскими отрядами советских ударных сил. Проезжавшие части и отдельные боевые машины вызывали среди них панику, в результате чего люди сломя голову обращались в бегство. Одно слово, один жест, один выстрел, лязг танковых гусениц внушали бежавшим такое чувство, что сейчас наступит конец света.
20 ноября румынский полковник вышел из легковой машины, чтобы определить направление в сторону Румынии. Это происходило на дороге под Калачом.
В Логовском располагалась хлебопекарная рота, а рядом с ней – ремонтный взвод. Тут кто-то крикнул: «Танки!» – и триста человек хлебопекарной роты и ремонтного взвода бросили все имущество и снаряжение и обратились в бегство на юг в сторону совхоза «10 Октября». Как потом выяснилось, это была немецкая боевая машина, пытавшаяся найти ремонтную роту, так как у нее были повреждены гусеницы. На радиаторе машины сидел русский, знавший дорогу.
В эти дни можно было бы перечислять сотни таких ситуаций, происходивших в эти дни, но на самом деле это были одни и те же ситуации. Четырьмя-пятью рядами солдаты в панике тянулись по степям и дорогам, каждый думал о себе, более сильные обгоняли более слабых, тягачи и гусеничные машины ехали, не обращая внимания на потери – кто не мог или не успевал отскочить в сторону, попадал под колеса или гусеницы.
Перед донским мостом ширина потока бежавших достигла пятисот метров, тысячи машин ждали, выстроившись в тридцать плотных рядов – прекрасная цель для бомбардировщиков. Эти дни стали днями рождения «потерянных толп» – они появлялись повсюду там, где возникала опасность и где не хватало сил для обороны. Создатели этих «толп» формировали их тем способом, который все более и более совершенствовался в последующие месяцы и годы. Вся вереница беженцев переживала свое новое рождение, а во главе ее стояло несколько офицеров, которые всегда были на месте в самые трудные часы. Так было перед донским мостом в Нижне-Чирской, а также за ним, слева и справа от него.
Все машины останавливали, все, кто сидел в них, выходили, оставались только водители. Происходило это как по приказу, так и без него, но в большинстве случаев людьми руководило сознание собственной ответственности.
Так, например, капитан Гёбель сформировал из отступавших подразделений боевую группу для того, чтобы силами этой группы создать, занять и удерживать плацдарм западнее Дона с линией фронта, обращенной на север. В этом ему помогали несколько офицеров, в результате чего через несколько часов был создан своего рода штаб, конфисковано все оружие и боеприпасы. Менее чем за полдня группа насчитывала три тысячи человек. Люди не знали друг друга и не имели боевого опыта, так как в большинстве своем это были солдаты и офицеры из военных обозов и тыловых служб, бежавшие от русских танков. Но капитан Гёбель имел натуру наемника, поэтому и сумел собрать вокруг себя такое количество людей. 1-я воинская часть была сформирована из подразделений снабжения, инженерных войск, отпускников, полицейских, жандармерии, ремонтных рот и железнодорожных частей, и вся эта «толпа» действительно сумела удерживать фронт сначала лишь с помощью легкого оружия против атак пехоты, а позднее и с помощью небольшого количества тяжелого оружия против мощных танковых ударов.
Тот, кто погибал, погибал как неизвестный солдат. Если в распоряжении части оказывалась гаубица, противотанковая пушка и еще какое-либо тяжелое оружие, оно непременно заносилось в список приказом по боевой группе, настолько важно было вести данный учет. Из этой «толпы» была сформирована «Боевая группа Гёбель», на основе которой спустя шесть дней было создано что-то вроде дивизии, перешедшей позднее в подчинение полковника Адама, адъютанта командующего 6-й армией, после чего стала называться дивизия «Адам».
Ситуация 20 ноября была неясной. Утром 21 ноября несколько машин 2-й минометной бригады, имея «раздобытую» противотанковую пушку калибра 75 мм, направлялись после выполнения задачи по прикрытию на излучине Дона к деревянному мосту под Нижне-Чирской, намереваясь добраться до собственного командного пункта западнее Сталинграда. С большим трудом удалось остановить на мосту на какое-то время поток отступавших, двигавшихся на запад, и переправить через мост несколько машин бригады на восток. Через несколько километров дорогу заградили русские танки, поэтому немногочисленная группа специалистов по дымовой завесе, офицеров, унтер-офицеров и солдат штаба бригады, заняв позицию рядом с дорогой, останавливали бежавших на запад солдат, как это делали капитан Гёбель и другие, и зачислили их в свою группу.
Так, без приказа, был создан плацдарм на Дону, в состав которого вошли небольшие подразделения минометной бригады, штаб 53-го минометного полка, штаб 1-го подразделения батареи 53-го полка вместе с машинами и минометами.
Здесь был полковник Чокель, командир 53-го минометного полка, который так же, как и капитан Гёбель, думал о мосте на Чире, а также майор Шерер и капитан Рис, благодаря усилиям которых число солдат, занявших плацдарм, вечером перевалило за тысячу и передний край обороны удалось передвинуть вперед на восемь—десять километров до впадения Донской в Дон. Через три дня добавилось несколько танковых подразделений, после чего число людей достигло двух тысяч. Спустя четырнадцать дней в результате непрерывных тяжелых боев ситуация стала критической. 11 ноября дымовое подразделение было выведено с плацдарма, а группа капитана Зауербруха из Генерального штаба взяла на себя оборону фронта, которая, правда, 13 декабря была прорвана. Плацдарм был сдан, мост без каких-либо повреждений оказался в руках русских, так как вышел из-под контроля запальный провод взрывчатки. Потеря этого моста стала одной из причин, по которым 4-й танковой армии не удалось прорваться к Сталинграду и принять участие в боевых действиях.
Поминальное воскресенье в Нижне-Чирской
До 21 ноября штаб-квартира армии находилась в Голубинской, в пятнадцати километрах северо-восточнее Калача. Здесь до самого последнего момента надеялись, что ситуация изменится, именно по этой причине начальник Генерального штаба 6-й армии медлил с передислокацией оперативного отдела штаба. Голубинскую следовало бы покинуть уже три недели назад, так как к этому времени прочные зимние квартиры в Нижне-Чирской были уже готовы.
В штабе была поднята тревога за два часа до того, как русские танки подошли к донским высотам и направили дула своих пушек в ту сторону, где располагался штаб армии. Это было 21 ноября в 11 часов утра.
То, что происходило после этого, уже нельзя было назвать просто отходом. Большая часть машин и имущества на складах остались там, где были; сюда входили армейское оборудование, киноаппаратура роты пропаганды и даже казино оперативного отдела.
Часть штаба попыталась пробраться на юг до Чира по дороге, проходившей по донским высотам, но сделать это не удалось, так как к тому времени головные разведывательные подразделения русских стояли в четырех километрах от Калача и заблокировали Донские высоты в юго-западном направлении, то есть теперь необходимо было повернуть на север. Под Переполным отступавшие перешли Дон небольшими группами по льду возле Голубинской. Генерал Паулюс и начальник Генерального штаба вылетели на двух «шторхах» в зимнюю штаб-квартиру армии, куда оперативный отдел штаба добрался во второй половине дня.
Квартиры в Голубинской поступили в распоряжение генерала Хубе вместе со штабом 14-го танкового корпуса. Командование по-прежнему не отказывалось от попытки остановить танки Красной армии, которые объезжали кругом боевые группы немецких дивизий и с грохотом катили через аэродром, вдоль узкоколейки, через район летней танковой битвы под Калачом в южном и юго-западном направлениях.
Когда генерал Паулюс прибыл в Нижне-Чирскую, была получена радиограмма Гитлера: «Командующий вместе со штабом отправляется в Сталинград. 6-я армия
занимает круговую оборону и ждет дальнейших приказов». Ночью в оперативный отдел штаба поступила еще одна радиограмма:
«Войсковое соединение 6-й армии, остающееся между Доном и Волгой, должно обозначаться как «Крепость Сталинград».
Верховное командование вермахта сделало в этот день следующее сообщение:
«На Донском фронте румынские и немецкие войска ведут ожесточенные бои против мощных наступающих танковых и пехотных вражеских частей».
Ранним утром следующего дня в уютно обставленную штаб-квартиру 6-й армии прибыли генерал-полковник Гот и генерал танковых войск Паулюс с начальниками их штабов. В то время как непрерывно звонил телефон, вероятно с довольно серьезным сообщением на том конце провода, вокруг 6-й армии неумолимо сжималось кольцо, и оба командующих войсками обсуждали возможное развитие событий. Все целиком и полностью осознавали серьезность положения, и по тем немногим словам, сказанным кратко и по-деловому, можно было уже 22 ноября понять то, что было предначертано судьбой 6-й армии через несколько месяцев.
Что же все-таки обсуждалось?
Ранним утром командир 9-й артиллерийской дивизии генерал-майор Пикерт прибыл в Нижне-Чирскую, где командующий армией встретил его следующими словами:
– Нас будут снабжать с воздуха, – после чего спросил: – Что бы вы предприняли, Пикерт?
– Я бы сразу начал прорыв, собрав все оставшиеся силы, со своей стороны я могу поддержать прорыв значительными силами артиллерии, а именно батареями как легкой, так и тяжелой артиллерии. В случае необходимости мы можем перетащить легкие орудия через степь вручную, боеприпасов у меня достаточно, а боевые машины заправлены горючим и стоят наготове.
И еще генерал артиллерии добавил:
– Снабжение с воздуха я полностью исключаю, поэтому считаю, что прорыв следует начать немедленно.
Выслушав мнение командира 9-й артиллерийской дивизии, генерал Шмидт ответил следующее:
– Разумеется, мы обдумали возможность такого прорыва, но приняли решение остаться в районе Сталинграда по следующим причинам:
1. Армия имеет приказ удерживать данный район.
2. Прорыв через открытую как на ладони зимнюю степь закончился бы так, как закончился марш Наполеона, поскольку нам пришлось бы прорываться с боями через степь на протяжении сорока—пятидесяти километров, чтобы добраться до противоположного берега Дона через мост. Лед на Дону еще не так крепок, чтобы он мог выдержать тяжелые машины, поэтому переправляться на ту сторону следует только через мост; кроме того, враг занял довольно высокий западный берег Дона, на который мы должны были бы наступать со стороны равнинной степи, или же нам пришлось бы двигаться далеко на юго-запад, чтобы перебраться на другой берег.
3. Мы наверняка потеряли бы громадное количество тяжелого оружия и оставили бы врагу пятнадцать тысяч раненых в полевых лазаретах и на перевязочных пунктах.
Таковы были возражения, которые высказал генерал Шмидт в присутствии командующего, не сказавшего по этому поводу ни слова. В заключение генерал Шмидт добавил:
– Мы уже потребовали снабжения с воздуха.
Вот так это было. Прежде чем направиться в Нижне-Чирскую, армия радиограммой сообщила, что намеревается отвести стоящие западнее Дона части и удерживать район под Сталинградом.
Следует отметить, что снабжение с воздуха было не предложено армии, а потребовано ею. Это снабжение армия позднее получила, но сопровождалось оно слишком громкими словами и большими обещаниями, а на деле армия получила очень немного.
Около полудня генерал Паулюс вместе с начальником штаба вылетел на «шторхе» по узкому коридору в котел, или, как это официально называлось, в «крепость Сталинград». Перед вылетом генерал-полковник Гот по-мужски, но сердечно простился с генералом Паулюсом. После того как оба командующих в течение всего лета и осенью сражались бок о бок, теперь они расставались, прощаясь коротко, по-военному, и шли навстречу неизвестной судьбе.
Временный мост под ударом советских частей
Утром 21 ноября десять немецких танков переезжали через тяжелый временный мост, пересекавший Дон под Калачом. Собственно, это были русские боевые машины, которые, будучи на ходу, оказались в августе в руках 71-й дивизии. Их покрасили, но черно-белый крест отсутствовал, так как не было в наличии белой краски. Каждое утро они ездили к донской возвышенности и занимались там учебной стрельбой по подбитым русским танкам; после этого они всегда возвращались на свое место стоянки позади ремонтной роты.
На донских высотах инженерные части 6-й армии дали прекрасные уроки ведения инженерной войны, насколько это было возможно во фронтовых условиях. Эти уроки способствовали не только хорошей подготовке младших командиров, но и познакомили также румынских офицеров инженерных войск с немецкими методами ведения противотанковой войны. Для этих целей были также поставлены на ход четыре трофейных танка.
Танки из Калача двигались к донским высотам, танки инженерной школы – в сторону Калача. Все их знали, особенно подразделения, охранявшие мост.
Орудийный номер Видеманна занимал пост № 3. Его 88-миллиметровая зенитная пушка стояла западнее Дона, ширина которого в этом месте достигала трехсот метров. Первоначально Видеманн находился на марше 20 ноября вместе с частями и со своей пушкой, но затем связные-мотоциклисты доставили ему приказ, согласно которому Видеманн должен был остаться на южной дороге к донским холмам и ожидать дальнейших распоряжений.
Видеманн ждал дальнейших приказов, восемь человек, входивших в состав его орудийного расчета, отдыхали в деревянных домиках, стоявших за пушкой.
Над Сталинградом опустился густой туман. Видеманн посмотрел на расположение подразделений зенитно-артиллерийской школы на восточном берегу Дона и вновь на танки, которые ползли по извилистой дороге в двухстах метрах от его расчета и направлялись к высоте. Танки двигались со стороны Калача, все было в порядке, так как солдаты полевой жандармерии объяснили ему ситуацию с движением танков в обе стороны. Спустя полчаса на холме началась сумасшедшая стрельба. Они стреляют боевыми снарядами, подумал Видеманн – у зенитчиков хороший слух на такие вещи.
Прошло еще полчаса. Танки возвращались. Они двигались на расстоянии трехсот метров от пушки Видеманна и направлялись к мосту, сначала два, затем еще один.
Неожиданно тишину нарушили пулеметные очереди. Охрана моста, полевая жандармерия и солдаты из батальона беспорядочно забегали то туда, то сюда, стреляя и громко крича. Танки подминали под себя подлесок справа и слева и перепахивали траншеи 71-й пехотной дивизии. Дула их пушек были направлены на восток и юг.
Все произошло в течение нескольких секунд.
Видеманн посмотрел в бинокль. «Черт подери, это же русские! – прорычал он и закричал: – Тревога! К бою!» При этом он, как сумасшедший, стучал по куску железнодорожного рельса, служившего в качестве предмета для подачи сигнала тревоги. Из деревянного домика за пушкой раздались крики и брань, солдаты выскакивали в кителе и брюках, без кителя, в каске и без каски. Два танка остановились перед самым мостом.
Быстро к пушке, опустить ствол, открыть огонь. В наличии только восемь бронебойных снарядов. Расстояние – триста метров. Первый русский танк вспыхивает словно факел, второй переворачивается и скатывается в Дон. На таком расстоянии попасть не трудно, но танки, находившиеся в подлеске, открыли ответный огонь.
Пушка Видеманна сделала еще два выстрела, затем послышался только треск вспыхнувшего деревянного домика за пушкой.
На северной окраине Калача артиллерийский дивизион тяжелых 150-миллиметровых пушек занял свои позиции, дула пушек направлены на донские холмы и на мост, но выстрелов не последовало. Командир дивизиона попытался связаться по телефону с командующим артиллерией, но связь не состоялась. Дивизион прибыл из Германии, и сейчас здесь не оказалось никого, кто дал бы им разрешение открыть огонь. Без приказа огонь открыт не был. 20- миллиметровые пушки зенитно-артиллерийской школы стреляли в подлесок, однако русские молчали. В этом подлеске находились шестнадцать русских танков, а в пятистах метрах от них стояли двенадцать немецких орудий с полным боекомплектом. Солдаты-артиллеристы лежали на земле около орудий, о чем-то болтали или что-нибудь ели.
Навстречу русским танкам на восточном берегу Дона бежит старший лейтенант – командир охраны моста. Он вскидывает свою винтовку и стреляет по танкам, бежит, и кричит, и вновь стреляет. Все это выглядит странно и одновременно ужасно. Ему дали подбежать к танкам на расстояние двадцати метров, после чего он упал лицом вперед.
Около полудня 3-я батарея зенитной школы сделала попытку взорвать мост. Попытка не удалась. В распоряжении батареи находились несколько 75-миллиметровых противотанковых пушек, два гранатомета и одна 88-миллиметровая пушка, но с помощью этих орудий батарея не могла что-либо сделать.
С наступлением темноты полковник подтянул подкрепление, и, когда на следующий день солнце взошло над Сталинградом, дивизион 150-миллиметровых пушек отступил на восток, а 75-миллиметровые противотанковые пушки оказались без боеприпасов. Два гранатомета стреляли в течение часа, а 88-миллиметровая пушка сделала три выстрела, после чего ни один из гранатометчиков не остался в живых, а 88-миллиметровая пушка превратилась в бесформенную груду металла.
Мост через Дон у Калача перешел к русским.
Видение фельдфебеля Глухера
В течение девяти недель солдаты работали день и ночь, чтобы подготовить зимнюю квартиру для штаба корпуса. Сама деревня, где предполагалось разместить штаб, не была разрушена. Бункеры и склады располагались один рядом с другим – весь штаб корпуса занимал довольно большую территорию. 8-й корпус вынужден был к этому времени покинуть Песковатку.
Здесь ненавидели шум моторов и лязганье гусениц; улица, проходившая от Дона через поселок, была заблокирована, но существовал объезд длиной два километра. Возникли споры о том, кому какое занимать помещение, тут на развилке дороги, ведущей к высоте 137, появились два «Т-34» и обстреляли группы машин. Лазарет, ремонтный взвод, армейский продовольственный склад, склад запасных частей оказались в руках русских. Возникла та же самая картина, что и во время бегства немецких частей и подразделений на север и юг.
Южнее от тяжелого временного моста у Акимовского части 384-й пехотной дивизии и два легких артиллерийских дивизиона рейхсгренадерской дивизии удерживали большой плацдарм площадью двадцать шесть квадратных километров. Артиллерия в свое время должна была занять определенную позицию, но покинуть эту позицию оказалось не так-то просто. Дело было не в горючем и не в тягачах – не было лошадей.
В октябре все дивизии отослали лишних лошадей в тыл, поскольку в них не было нужды. Исходили при этом из опыта предыдущей зимы, когда погибло большое количество лошадей, даже не принимавших участия в боевых действиях, – состояние транспорта не позволяло подвозить корм для животных. Сейчас их отсутствие оказалось роковым. Оставшихся лошадей хватало лишь для того, чтобы сменить позиции один раз, возможные потери заменить было нечем.
А потери были.
Сначала плацдарм удерживали при наступлении вражеской кавалерии и моторизованных головных частей, затем танков. Всего шестьсот человек должны были обеспечивать переход отступавших дивизий через плацдарм. Через мост переезжали боевые части, машины, транспорт с ранеными, подразделения организации «Тодт», строительные батальоны, лошади, люди и повозки. На фоне лунного ландшафта было видно, как с холмов потоками спускались разбитые части 1-й румынской кавалерийской дивизии и остатки 376-й пехотной дивизии, скапливались перед мостом и вязли в грунте после моста – в песке, в гальке, в низинных местах, в грязи, застревали среди обломков разбитых лафетов, машин и лошадиных трупов.
О дисциплине не было и речи, каждый командовал, кричал и приказывал. Вперед прорывался тот, у кого был более сильный голос и более мощная машина.
За восемь дней до всех этих событий здесь все выглядело иначе. По обеим сторонам моста в деревянных домиках сидели по четыре солдата и периодически объявляли по радио направление движения по мосту: пять минут на запад, пятнадцать минут на восток. Строго следили за тем, чтобы скорость движения по мосту не превышала пятнадцати километров в час. Шестьдесят машин проезжали вперед, тридцать – назад. Каждый час охрана моста освобождала мост на пять минут для движения в обоих направлениях различных транспортных средств на конной тяге. Слово полевого жандарма было законом, а фельдфебель Глухер был хозяином этого участка, размеры которого ограничивались мостом. Да, восемь дней назад сторожевые домики еще стояли, а в подчинении Глухера находился двадцать один человек. Но вскоре уже не было пятнадцатиминутных перерывов, не было ограничения скорости, а главное, не было машин, которые двигались на запад.
Перила моста были сломаны – восьмитонный грузовик опрокинул в Дон орудийный расчет вместе с лошадьми и пушкой.
У Глухера был двадцать один человек, и по уставу он обязан был вести борьбу против силы, о мощи которой говорил двадцатитысячный поток бежавших частей вместе с лошадьми и машинами.
Что значило теперь слово фельдфебеля и во что превратились дивизии, объятые страхом, во что вообще превратились люди, которые еще позавчера сидели в своих ледяных норах, а до этого в течение месяцев стойко держались перед мощными атаками противника?
Из подходивших к мосту лишь немногие участвовали в боях на передовой; большинство людей, пытавшихся во всей этой сумятице спастись бегством, были из военных обозов или частей снабжения.
Хозяин моста сидел на крыше своего домика, мимо него протекал поток бежавших с фронта частей.
Затем наступила ночь, но рев и крики не прекратились. Тот, кто пытался пройти по льду, отходил от берега не очень далеко. Ширина реки здесь была двести шестьдесят метров, и, если лед проламывался, никто не помогал друг другу, каждый был предоставлен самому себе.
Глухер сидел на своих четырех квадратных метрах, воротник шинели поднят, руки в карманах. На его участке лежали семь человек, которые уже не могли двигаться – у кого были прострелены руки, у кого грудь или живот. Они не смогли подняться, даже когда на востоке стало светать.
Поток людей не прекращался, и, как и прежде, движение сопровождалось ревом и криком. Все это продолжалось до тех пор, пока 384-я дивизия не смогла далее удерживать плацдарм под Переполным. В двух километрах от моста стояли одиннадцать танков 16-й танковой дивизии, командиры которых, вероятно, размышляли о том, стоило ли им ехать по льду или по мосту сквозь всю эту бежавшую толпу отчаявшихся людей?
Фельдфебель Глухер наблюдал эту картину. Если человек в такой ситуации еще способен думать, то через десять– пятнадцать часов у него возникает много мыслей. Глухер думал о многом.
Сначала он вспомнил об уроках истории в школе и о картине, которая висела на стене, когда он учился в четвертом классе. На картине был изображен переход Наполеона через Березину. Затем Глухер вспомнил железнодорожную насыпь в Барошине. Это было год назад. Он четко видел перед собой картины опустошения. Он подумал о прошлом, оглянулся кругом и увидел настоящее. В туманной дымке все вещи, казалось, теряли свою реальность и увеличивались в размерах.
Фельдфебель Глухер считал свое задание законченным.
Здесь уже нечем было управлять и некем было командовать. Около одиннадцати часов он вскарабкался на проходивший мимо тягач и отправился на нем в сторону Сталинграда.