— Слушай, а давай без гугла, — сказал Ромка, жуя сухарь на заднем сиденье.
— Поедем просто туда, куда глаза глядят.
Я повернулся и скептически глянул на него.
— Глаза — это, конечно, романтично… Но у глаз, между прочим, нет GPS.
— Вот и отлично! — вмешалась Юля с пассажирского.
— Спонтанность — вот чего нам не хватало всё это время. Мы же не на бизнес-форум едем.
А мы и правда никуда не ехали. Просто выехали из Москвы в пятницу вечером, как обычно — в никуда. В багажнике — палатка, пиво, запас сарказма и шесть часов свободного времени до рассвета.
Через пару часов таких вот разговоров и колбасных бутербродов мы въехали в какой-то сонный, даже не указанный на карте городишко с табличкой: "Малиновка".
И как бы не звучало это мило — в Малиновке всё было, мягко говоря, странное.
У заправки стоял дед в выцветшей кепке и с синим ведром. Мы спросили, можно ли где-то перекусить.
— Ага, — кивнул он.
— Можно. Только сначала — в музей сходите. Тут у нас гордость одна — музей восковых фигур.
Мы переглянулись. Ромка хмыкнул:
— Тут, что, 1825 год? Кто сейчас ходит по музеям?
— А вы сходите. Это… впечатлит.
И вот на удивление трезвые мы уже стояли перед кирпичным зданием, где, кажется, с 90-х не обновлялась ни вывеска, ни обивка. На двери — латунная табличка:
Музей восковых фигур “Живая память”. Вход 200₽.
Юля зажала меня под руку:
— Если там будут восковые Бузова и Лепс, я разочаруюсь навсегда.
— В этом месте вряд-ли, — буркнул я.
Когда мы вошли, сработал старый колокольчик. Запах — как у бабушки на чердаке: воск, плесень, чуть-чуть нафталина и старая древесина.
Из-за занавески вышел... даже не дед, а нечто. Высокий, костлявый, с лицом, как будто вылепленным из глины — морщины глубокие, глаза узкие, тёмные.
Он не сказал ни слова. Просто указал нам пройти дальше и протянул коробку для оплаты. Мы бросили туда купюры, а он исчез обратно за шторкой.
— Окей, жуткий уровень уже десять из десяти, — прошептал Ромка.
— Ага… — Юля кивнула.
— Только не говори, что он был восковой…
Первая комната — манекены: солдаты войны, женщины в старинных платьях, дети с куклами. Всё… слишком живое. Кожа с порами. Волосы с тончайшими деталями. Один мальчик — с веснушками на щеках, которые даже отличались по размеру.
— Да это же уровень голливудского кино, — выдохнула Юля.
— Или уровень чёрной магии, — добавил Ромка, но как-то уж совсем без шутки.
Во второй комнате фигуры были... страшнее. Люди в гробах, на виселицах, за решёткой. Ужас на лицах, изогнутые тела, как будто замерли в момент агонии.
— Это ещё выставка или уже секта? — тихо спросила Юля.
Я остановился у фигуры женщины, которую как бы топили в бочке. Её рот был приоткрыт, ногти изогнуты, как будто она ещё пару секунд назад царапалась за жизнь.
И тут…Кто-то сказал :
— Игорь…
— Кто-то звал меня?
Я обернулся. Юля и Ромка были позади, у окна.
— Не-а, — ответил Ромка.
— Ты чего?
— Показалось…
Но голос был. Точно. Как будто кто-то шепнул моё имя совсем близко, прямо за ухом.
Мы прошли дальше. В конце зала был коридор с табличкой "Служебное помещение — вход воспрещён" .
Разумеется, Ромка свернул туда. Потому что если где-то написано "нельзя", то для него это — красная тряпка.
— Эй! — окликнул я.
— Не туда!
Ответа не было.
— Рома! — крикнула Юля.
— Брось ты фигнёй заниматься!
Тишина. Мы пошли за ним.
Но коридор был пуст.
— Рома? — голос Юли дрогнул.
Внизу была узкая винтовая лестница. Очень старая. Доски скрипели, будто несли груз веков. Спустившись, мы оказались в полутёмном подвальном зале с фигурами… искажёнными.
Здесь были изуродованные лица, тела без глаз, без ртов, руки, вытянутые в неестественных позах.
Юля остановилась.
— Это уже не искусство. Это что-то… другое... Мерзкое.
— Рома! — я заорал.
— Если ты шутишь — это не смешно!
И тут я увидел её.
Фигуру.
Она стояла у стены, в полумраке. Высокая. Мужская. Худи, джинсы. На ноге — кроссовки Puma, как у Ромки.
— Юля…
— Ч-что?..
— Посмотри… Это он?
Она подошла. Осветила фонариком.
Лицо было в тени. Но черты… один в один.
— Не может быть…
Юля потянулась рукой — и резко отдёрнула её.
— Горячий. Он… как будто ещё тёплый.
Тут нас охватила паника. Мы понеслись наверх. В холле — пусто. Ни хозяина. Ни звука. Свет начал моргать.
Я рванул к двери — заперта. Ручка не двигалась. Мы с Юлей тянули, били, кричали.
— Чёрт! — Я взял металлический стул и швырнул в стекло. Оно даже не дрогнуло.
И тогда Юля закричала.
Я обернулся — из соседней комнаты выходила фигура. Медленно, неуклюже. Это была девушка — восковая… но двигалась. Её руки были связаны, лицо бледное. Глаза… молили о помощи.
— Это… не фигура! — крикнула Юля. — Она живая! Или… была…
Фигура исчезла в тени...
Мы вбежали в следующую комнату, надеясь найти окно. Там — ещё фигуры. И среди них — Рома. Сидит на полу, качается, повторяет:
— Я здесь… Я здесь… Но меня нет…
— Рома! — Юля бросилась к нему.
Он не реагировал. Только смотрел в пол.
— Он не в себе. Его как будто кто-то сломал.
Я тряс его за плечи.
— Что с тобой, слышишь?!
— Он… он лепит из людей… — прошептал Рома.
— Он лепит. Медленно. Он впрыскивает в нас воск… в нас… нас...
И снова замолчал.
Свет в музее начал тухнуть. Один за другим гасли залы. Осталась лишь тусклая лампа в коридоре.
И там появился он... Хозяин.
Он шёл… не торопясь. С лицом совершенно пустым. В руках — шприц. Огромный, толстый. С жёлтым воском.
— Назад! — Я схватил Юлю.
— Быстро!
Но за нами уже была дверь. Открытая. Мы вбежали туда и... оказались в витринном зале.
И вот тут, нас ждал финальный ужас.
Фигуры стояли рядами. Мы медленно шли вдоль… и я начал узнавать их. Тот самый мальчик с веснушками. Женщина в бочке. Мужчина за решёткой.
Они все были… живыми.
Их глаза — молили, плакали, умирали. Они не могли двигаться. Но внутри них всё кричало. Это были люди, покрытые воском. Запечатлённые в вечном страхе.
Юля упала на колени.
— Это… ад.
И тут я увидел себя.
В зеркале напротив — стоял я. Но… не я. Фигура. Замершая. С глазами, полными ужаса. Я хотел пошевелиться — не смог. Ни пальцем. Ни бровью.
Темнело.
Юля исчезла из поля зрения.
И последнее, что я услышал — голос:
— Ты теперь тоже часть живой памяти.
P.S.: Говорят, музей "Живая память" по-прежнему стоит в Малиновке. Но его никто не может найти дважды. А в старой хронике этого городка значится имя мастера — Эмиль Яковлевич Штерн. Он исчез в 1936 году. Вместе с восемью экспонатами.