Я выхожу на "Аэропорте" и иду вверх по Черняховского. Дом 12, последний подъезд. Его легко узнать, это единственная восьмиэтажка в череде одинаковых серых семиэтажных сталинок. Вхожу в подъезд, поднимаюсь на последний этаж. Короткая лесенка наверх, перегороженная тяжёлой кованной решеткой, окрашенной в охру. Пудовый амбарный замок не пускает, но у меня сохранился ключ. Ключ я берегу как единственное свое сокровище и всегда ношу при себе. С трудом, но замок поддается и распадается надвое. Прикрываю за собой, снова иду вверх.
В нос ударяет сухой запах истлевших обоев, выдержанного восемьдесят лет зноя и книжной пыли. Протягиваю руку наугад и безошибочно нащупываю в темной пустоте лампочку. Слегка проворачиваю в патроне: да будет свет! Теперь непременный ритуал, достаю наушники и музыку на полную. У этого места свои правила, и первое и главное, не слушать голоса. Я бывала на похоронах тех, кто это правило нарушил.
Под ногами скрипит смесь из потемневшей стружки, праха и мелких костей птиц, мышей и кошек. Под ногами потолок квартиры, в которой я прожила большую часть своей жизни. В углу, под развалившимся остовом раскладушки, с клочками расползшегося брезента в цветочек, покоятся чей-то крупный скелет. Я не вглядываюсь, пробираясь к слуховому окну, старательно отвожу взгляд, твердя: даст бог, собака.
По шаткой плохо сваренной лесенке выбираюсь на покатую крышу. Сажусь и закуриваю. Это второе правило: не смотреть по сторонам сразу. Обвыкнуть и дать этому месту рассмотреть себя. Поднимаю, наконец, глаза. Здесь ничего не поменялось.
По всему я должна сейчас сидеть на обычной московской крыше уютного старого района. За спиной, внизу, обязан быть заснеженный двор, отгороженный жёлтым забором от ОВД Аэропорт, и зимние тополя. Впереди крыши соседних домов, шум Ленинградки и башня вдали. Ничего подобного, конечно, здесь нет. Есть пепельное небо, невыносимая сухая жара, от которой воздух поддернут дрожащим маревом и багровая пустыня у подножия дома. Сам дом стал выше, намного выше. Основание его, едва различимое, уходит в растресканную плоть острова, омываемого пульсирующими венами фиолетового нечто. Насколько я могу видеть, такие каналы изрезали всю поверхность долины. Никакой растительности или следов жизни. Клубящийся пепел неба и кровавая болячка пустоши — так выглядит Москва с крыши моего дома.
Двадцать один год я прихожу сюда в декабре под новый год и ищу ответы. Здесь началась эта история. Когда-нибудь здесь она и окончится.
Подписаться на Пикабу Познавательный. и Пикабу: Истории из жизни.