*Я звала это «тишиной». Но тишина в Ленинграде звучала громче любого взрыва. Потому что она была пустой — без детского смеха, без шагов, без песен из открытых окон. Город будто затаил дыхание. И ждал — умрёт он или выстоит.*
Меня зовут Анна Михайловна. В сорок первом мне было 27. Была библиотекарем, жила на Васильевском острове. Муж ушёл на фронт в июле. Сыну — Косте — было всего шесть. А потом началась блокада.
8 сентября 1941 года немецкие войска замкнули кольцо вокруг Ленинграда. Мы не сразу поняли, что это — начало ада. Сначала казалось: «неделя, две, ну месяц». Но неделя переросла в месяц, месяц — в год, а потом во второй.
Запасы еды закончились быстро. Хлеб урезали до 125 граммов на человека. Представьте кусок, размером с мыло. И это — на день. Была зима. Самая холодная за десятилетие. В квартирах — минус. Трубы замёрзли, вода — только из прорубей на Неве. Люди таскали её в ведрах, оборачивая руки тряпками, чтобы не примерзли.
Хуже всего — наблюдать, как умирают не враги, а соседи.
На лестничной клетке лежала бабушка Марфа. Несколько дней. Потом её убрали. Потом кто-то из нашей коммуналки исчез. Просто не пришёл. Потом — ещё один. Мы не прощались. Смерть стала фоном. Как снег или тьма.
Умерла соседка Лида — ей было 9. От голода. Мать её неделями не могла выбросить её тело, всё гладила волосы и шептала, что Лида просто спит. Мы носили на Пискарёвское кладбище тела в санках. Кладбище — это просто поле. Людей закапывали прямо в снег, потому что земля была мёрзлой. Весной перезахоранивали.
Костя держался. Маленький — но упрямый.
Когда у нас совсем закончилась еда, я обменяла мамино обручальное кольцо на банку тушёнки. Мы съели её на день рождения сына. Он сказал: «Мама, это был самый вкусный день».
В феврале 1942 года я потеряла сознание прямо в библиотеке. Просто стояла между полками — и упала. Голод, истощение. Нас увезли в пункт обогрева. Там выдавали тёплую баланду — и для меня это было пиршество. Через пару недель я вернулась домой. Костя сидел у окна. Сказал: «Я знал, что ты вернёшься. Я каждый день ждал».
Весной стало легче.
На крышах снова появились люди — не отдыхать, а тушить «зажигалки» — бомбы, которые немцы сбрасывали с самолётов. Появилась вода, чуть больше хлеба. Мы с Костей посадили картошку прямо в клумбу у дома. Урожай был скромный — но свой. И это давало силы.
А потом пришёл 27 января 1944 года.
Город замер. Не от страха — от радости. Блокада прорвана. Мы не верили. Мы стояли у репродукторов, как вкопанные. Люди обнимались, плакали, молчали. Радость была тихой — потому что тех, с кем мы хотели ею поделиться, уже не было.
Из 2,5 миллионов человек, что были в городе до блокады, почти миллион погибли. От голода. От холода. От обстрелов. Но Ленинград выстоял.
---
*Сейчас мне 90. Я всё ещё помню вкус того хлеба. И ту тишину, которая пугала больше взрывов.*
Ленинград не сдался. Не потому, что был крепостью. А потому, что в нём были люди. Такие, как соседка Марфа, как девочка Лида, как мой маленький Костя.
И если вы когда-нибудь услышите слово «подвиг» — знайте: он может быть очень тихим. Он может идти по снегу, с ведром воды. Он может сидеть у окна и ждать, когда мама вернётся.