Вероятность пребывания Александра Сергеевича в уездном Клину будоражит умы вот уж нескольким поколениям клинских краеведов: и если одни из них тщетно пытались найти хоть какие-то упоминания о сем занимательном событии в пыли старинных эпистолярий, то другие, оставив данное безблагодарное занятие, скрупулезно подсчитывали число поездок великого поэта из Петербурга в Москву и обратно, насчитав таких перемещений немногим менее трёх десятков. Между тем, не так давно на чердаке очередного, попавшего под «реновацию» (а проще говоря под снос) московского доходного дома обнаружены были бумаги мелкого служащего почтово-телеграфного ведомства. В бумагах этих, в числе множества наискучнейших служебных реляций и доношений, содержался весьма интересный рассказ, включённый в одно из писем. Его мы и приведем далее, оставив за рамками повествования как адресатов и их титулования, так и немногочисленные восполнения текста, вызванные мышиными прорехами да ветхостью бумаги.
"Милостивый государь Н.С! Не так давно довелось услышать мне прелюбопытнейшую историю от одного моего знакомого, возвращавшегося в своё имение по Петербурго-московскому тракту. Когда экипаж его прибыл в уездный городок Клин, что верстах в восьмидесяти от Первопрестольной, лошадям потребовалась перемена, и путешественник – назовём его М.П-овым, оказался вынужденным провести некое время на местной почтовой станции.
Так вот, прибыл наш путешественник под вечер, утомленный долгой дорогой, ухабами да провинциальной скукой. Гостиница, что находилась в самом здании почты, была проста: комната с кроватью, комодом да стулом, единственное окошко коей смотрело прямо во двор. Не успел путник снять сапоги, как услышал стук в дверь. Открыл — перед ним предстал старый дородный мужчина в потёртом сюртуке, впрочем, вида весьма опрятного, с приветливым выражением лица и внимательным взглядом. Вошедший говорил слегка развязно и витиевато, как человек, по долгой службе привыкший частому обращению с высокопоставленными особами.
— Благополучия желаю вам, милостивый государь! — начал незнакомец мягким голосом, слегка поклонившись. — Я местный станционный смотритель Пётр Иванов Далматов. Почёл я своим непременным долгом осведомиться насчёт каких-либо дальнейших распоряжений: не потребуется ли вашей милости ещё чего-нибудь сверх обыкновенной заботы? Может, самовар прикажете принесть или перину подкрыть помягче? Но гость лишь равнодушно махнул рукою: — Нет, благодарствуй. Только хочу предуведомить тебя заранее: я, знаешь ли, крайне чувствителен ко всякого рода букашкам – особливо клопам, по прошлому опыту остановок могущих соделать бессонным ночное мое времяпровождение. Убедись, пожалуйста, что никаких неприятных соседей такого рода не появится ночью в моей постели.
Далматов в ответ понятливо закивал головою, торопливо уверив:
— Чего там бояться, ваше степенство! Здесь завсегда порядок строгий: клопы и прочие козявки совершенно не докучают проезжающим. Даже останавливавшийся в этих комнатах прославленный поэт Пушкин уж на что был взыскателен и щепетилен, однако ж остался всем премного доволен, так что соизволил потешить местный люд своим искусством, об чём – прибавил он, несколько помедлив, – весь народец наш шепчется уж который год кряду.
Путешествующий тут же выразил готовность выслушать сию занимательную историйку и поинтересовался:
— Про что идёт речь, отец родной?
Далматов огляделся и таинственно зашептал:
— Так известно ли вашей милости имя величайшего нашего стихотворца, Пушкина?
Путешественник согласно кивнул головою, ожидая продолжения.
— Итак, дело было в самом начале зимы двадцать осьмого году. Как раз намедни выпало превеликое множество снегу, дороги стали непроезжие, метели завыли в печных трубах. И вот волей-неволей приютили мы дорогого гостя у себя на станции... Тут Далматов сделал паузу, дожидаясь реакции собеседника.
— Экие презанятные слова ты произносишь! Чаю, уж не преминул бы …. (конец фразы и ещё несколько предложений отсутствуют, так как средняя, наиболее засаленная часть письма на перегибе была основательно трачена мышами – прим. авт.)
Продолжая свой сказ, Далматов чуть понизил голос:
— Вообразите себе, милостивый государь, эдакую сцену: поздний вечер, свечи горят тусклым светом. Поэт сидит за столом, обложенным бумагами, да во всеуслышанье читает собравшемуся тут люду собственноручно писанные вирши. Мы, в свой черёд, потчуем его чаем да вареньем, рассказываем местные новости, поём старые песни. Всё шло замечательно до той поры, покуда один хмельной ямщик, зашедший за какой-то своей надобностью – за давностью лет уж не упомнить, за коей, - не вмешался с громким криком:
«А сочини-ка нам, барин, про дороги наши местные да про службу ямщицкую!».
Все замерли в ожидании. Тогда Пушкин поднял голову, в задумчивости пригладил бакенбарды и негромко произнес:
По дороге зимней, скучной
Тройка резвая бежит,
Колокольчик однозвучной
Утомительно бренчит.
Что-то слышится родное
В долгой песне ямщика:
То разгулье удалое,
То сердечная тоска…
Ни огня, ни ветхой хаты,
Глушь и снег… Навстречу мне
Только версты полосаты
Попадаются во мгле…
За сим раздались одобрительные возгласы присутствующих, а захмелевший вконец ямщик вдруг возьми да и вновь крикни:
«Да что ж ты, батюшка, правду-матушку скрываешь?! Дороги-то у нас хуже лужицы болотной, колесы часто в грязи застревают, так что лошади кажные десять шагов спотыкаются! А зимой и того не легче: не ровён час, заметёт-завьюжит в пути – поминай тогда, как звали!»
Пушкин иронично взглянул на сего смутьяна и тихо сказал:
«Значит, ты хочешь лучшего описания твоей повседневной жизни? Попробуй сочинить стихи сам, коли уж мои тебя недостаточно устраивают».
Всё собрание дружно ахнуло, наступила глубокая тишина, в коей каждый задумался о сказанном. Так закончились беседы этого вечера. Пушкин же уехал утром следующего дня, и никто более не видел его в нашем городке.
Приметив, что путешествующий уж зевает да клонит голову от усталости, Далматов лукаво улыбнулся и поспешно закончил свой рассказ:
— Истории подобные случаются по почтовой службе нередко, особенно когда речь идёт о людях знаменитых да известных. Тут уж начинается такая путаница слухов и догадок, что впору сбиваться со счёта… Будьте здоровы, милостивый государь! Пусть ваши дороги будут ровнее наших, а приключения столь же интересны, как встречи на почтовых станциях!"
Далее по тексту письма следуют немногочисленные приписки о ряде дел частью служебного, а частью домашнего характера, интереса для нашей темы не представляющие.