Байка. Воспоминание машиниста узкоколейки, Архангельская область: "Иногда мне кажется, что это было не со мной. А иногда — наоборот: будто я там и остался, где-то между Моховой и вырубкой, на том пустом перегоне, где рельсы вдруг начали идти не туда. Я не был пьяный. Мы оба были трезвые, и дизель был в порядке. Всё, что случилось, можно объяснить — только вот объяснять нечем. Не страшно было. Непонятно. Как будто ты встал не с той стороны кровати, и вся квартира чуть-чуть другая. Свет не такой, стены как будто сдвинулись. Похоже чувство. Только в лесу. И мороз под сорок. Это было зимой, семьдесят седьмого. На севере. И место это — его потом вообще никто найти не смог."
"Сорок лет я водил тепловоз по узкоколейке от Моховой до дальних делянок. Лес шёл хорошо тогда, валили как одержимые, всё на экспорт. Рельсы клали прямо по снегу, а весной — перестилали. Работа тяжёлая, но с понятным порядком. Всё по времени, по графику. Лес, станция, снова лес. Иногда медведей видели, иногда волков. Но это было понятно. Это свой страх, родной.
А участок между шестым пикетом и старой вырубкой всегда был странный. Не в смысле страшный, а просто — пустой. Звук там другой, как в вате. Радио шипит. Карта показывает, что пикет есть, а на месте — нету. Дорога ровная, ничего особенного. Но каждый раз, когда там проезжаешь — будто немного дольше, чем должно быть. Или наоборот — быстрее, чем помнишь.
Мы с Колей, помощником моим, уже два года вместе катались. Он моложе был, шустрый, но с головой. У него как раз жена родила под Новый год, и он поехал в смену вместо другого. Это был его первый зимний рейс. Двадцать седьмое декабря.
Гнали дизель на базу. Порожняк. Мороз — минус тридцать восемь. Ветер с леса, снег сухой, скрипит под колёсами. Кабина тёплая, всё работает. До станции километров двадцать оставалось, когда я его увидел.
Человек. Стоит прямо на рельсах. Не шевелится.
Я сразу ручку тормоза дёрнул, Коле — сигналить. Он прожектор на максимум, сирену. Человек не реагирует. Высокий, худой. Одет странно — как-то не по-нашему. Шлем или капюшон, непонятно. Всё серое, без формы. Стоит, как приклеенный.
И вот — исчез. Не прыгнул, не убежал. Просто — не стало. Прожектор его освещал, и вдруг — пусто. А тормозим мы ещё метров сто.
Остановились. Вышли — никого. Следов нет. Снег ровный. Ни вперёд, ни назад. Пусто, только лёд на стёклах трещит.
Мы с Колей переглянулись, но решили ехать дальше. Списали на глюк — мало ли. Глаза устают, снег в лицо. Но осадок остался. Я мотор проверил — всё нормально. Топливо есть, давление в норме. Завёл — поехали.
Прошло, может, час. Мы уже почти уехали от того места. И вдруг — дизель глохнет. Резко. В ноль. Всё тухнет. Свет, отопление, радио. Тишина. Мороз в кабину сразу — как ножом.
Смотрим — топливо на месте. Электрика в порядке. Питание есть, а система не запускается. Никаких признаков — просто не работает. Как будто всё «живое» в нём вырубилось. Ни жужжания, ни щелчка.
Далеко от базы. Связи нет. До ближайшего посёлка — шестьдесят километров. Пешком — не дойти. Мы решили остаться в кабине. Ночь переждать, утром что-то придумаем.
Всю ночь не спали. Печь потухла, мерзли. Смотрим в окна — лес, снег, темно. Странное чувство: как будто ты не один, но и не с кем. Мыслей никаких, только тишина. Даже птиц не было.
Утром — солнце. Слабое, зимнее, но видно. Вышли — посмотреть, что случилось. И вот тогда Колин ботинок за что-то зацепился.
Между шпал — кусок металла. Не железнодорожный. Тонкий, как фольга, но крепкий. На свету переливается, будто ртутный. Холодный, но не ледяной. Без надписей. Остальное — крошево, будто кто-то резал. Никаких следов — ни саней, ни ног. Мы потом с собой взяли — у меня до сих пор валяется где-то в гараже.
К обеду дизель завёлся сам. Как будто ничего не было. Поехали. И вот тут — самое странное.
Место, где всё это случилось — исчезло. Пикет другой, ориентиры другие. Мы проверяли по карте, по столбам, по расстоянию. Не сходится. Как будто два километра исчезли. Или нас перенесли. Линия ровная, но не та. Даже Колин компас, что всегда с собой таскал, начал крутиться.
Вернулись на базу — никто ничего не заметил. Карта — как будто всегда такая была. А пикет с исчезнувшим человеком больше не попадался. Мы трижды туда ездили — ничего.
Мы потом об этом не говорили. Даже между собой. Только однажды, лет через десять, встретились на похоронах у старого диспетчера. Сели, выпили — и он сам сказал:
— Помнишь того, на рельсах?
Я кивнул.
— Он не наш, — сказал Коля. — Но и не чужой. Просто другой.
Больше мы к той теме не возвращались."
Что думаете?