В 1838–1839 годах в Париже оказались трое наших соотечественников: князь Петр Андреевич Вяземский, писатель и журналист Владимир Михайлович Строев и историк Михаил Петрович Погодин. Все – люди пишущие. Неудивительно, что в Париже они интересовались не только политикой и развлечениями. Их влекла жизнь французских писателей, произведениями которых зачитывалась отечественная публика: Стендаль, Бальзак, Дюма, Гюго, Санд, Мериме.
Текст: Наталия Таньшина, фото предоставлено Н. Золотаревой
Окончание. Начало см.: «Русский мир.ru» №3 за 2025 год.
С жизнью французских литераторов особенно хотелось познакомиться Владимиру Михайловичу Строеву – не только писателю, но и самому известному в то время в России переводчику французских и немецких романов. «Теперь Франция наводнена писателями. Кого ни увидишь в кафе, в театре, в Палате, в гостиной, – всяк написал что-нибудь, или повесть, или брошюру, и называет себя homme de lettres (литератором)» – так описывал Строев свои впечатления. Однако в целом Франция, по его словам, «не богата прозаиками; есть человек двадцать замечательных, остальные умрут вместе с поколением, для которого пишут, приноравливаясь к его привычкам, льстя его страстям и порокам». Во многом Владимир Михайлович был прав, и эта блестящая двадцатка – гордость мировой литературы.
Французские литераторы привлекали Строева не просто как мастера художественного слова. Ему было интересно понаблюдать за ними в повседневной жизни. Он составил блестящий парный портрет Виктора Гюго и Александра Дюма: «Виктор Гюго и Александр Дюма – два соперника; им тесно во французской литературе. Успех одного вредит успеху другого. По личному характеру Гюго более уважаем, чем Дюма <…> Дюма – франт, весь в цепочках, в бархате, в белом, которому позавидует любой английский турист. Видно, что он хочет нравиться женщинам, чтоб о нем говорили, считали его законодателем вкуса и моды. Виктор Гюго – совсем противное: одет скромно и просто, говорит тихо и несмело, держит себя по старине, т.е. пристойно и прилично».
Если верить Строеву, Гюго «очень любит Россию и чрезвычайно желает видеть Кремль; долгое путешествие его пугает; жаль оставить жену и детей». Вероятно, Строев, относясь к писателю с определенным трепетом, принимал за любовь всего лишь любопытство по отношению к загадочной России. Возможно, Гюго и желал увидеть Кремль, но вот к нашей стране он относился весьма неоднозначно, поскольку был вовлечен в пучину политической борьбы и находился во власти полонофильских настроений, столь популярных во Франции (см.: «Русский мир.ru» №12 за 2022 год, статья «Русский взгляд Виктора Гюго»).
«Лучшим французским прозаиком» Строев называл писателя, политика и дипломата Франсуа-Рене де Шатобриана. Правда, по словам русского путешественника, к концу 1830-х годов Шатобриан «уже сошел с литературного и политического поприща»: «Величественная развалина, свидетель новой истории Франции, лицо гомерическое, современный Нестор... он ездил с Людовиком XVI на охоту, видел ужасы революции, ссорился с Наполеоном за академические речи, встречал Бурбонов при возвращении их, потом провожал их в изгнание и теперь смотрит на бедное свое отечество, раздираемое партиями, бабувистами, фурьеристами, фанатиками всех сортов и видов». Как мы знаем, в эти годы Шатобриан работал над своими «Замогильными записками», читал их в салоне мадам Рекамье, завещав опубликовать только после его смерти.
«Другой руиной французской литературы» именует Строев Оноре де Бальзака, необычайно популярного в те годы в России, а во Франции «почти забытого и развенчанного». По мысли Строева, «литературная его участь может быть объяснена только непостоянством парижан, которые беспрестанно ищут новых идолов, новых имен. Бальзак славился пять лет; это надоело парижанам. Все Бальзак да Бальзак, скучно! В отставку его!» Можно сказать, наш соотечественник весьма тонко подметил особенность местного национального характера, которую французский литератор и политик Альфонс Ламартин в конце 1830-х годов выразил лаконично: «Франция скучает».
Безусловно, Строев увидел Бальзака в то время, когда житейская борьба выбила из него все остатки раннего дендизма. Давно миновала пора его модных фраков с точеными золотыми пуговицами, тонкого полотняного белья, шелковых чулок и легендарной трости с набалдашником, осыпанным драгоценными камнями. Он много писал и был во власти своего жесткого рабочего графика: ложился спать в семь часов вечера, сразу же после обеда, и вставал в три часа утра, намереваясь работать шестнадцать часов без перерыва. «Большую часть времени я не слежу за своим телом, – писал Бальзак. – У меня нет времени принимать ванны, купаться или бриться. А сколько людей хотят меня видеть наряженным как денди, который тратит столько же времени на свой туалет, сколько я на писание».
Именно таким и застал великого романиста Строев: «Со времени падения своего, Бальзак переменился, одевается неопрятно и нечисто. Я видел его в старом синем сюртуке и желтых нанковых панталонах. Шляпа его была помята, как будто на ней просидел кто-нибудь в продолжение целого дня. Он уже не носит той знаменитой, исторической трости, о которой написан целый роман, а заменил ее тоненькою тросточкою, которою играет, без всякого уважения к проходящим. У себя, дома, он сибарит: у него высокие комнаты, великолепные ковры, мраморные камины, дорогие картины в злотых рамах. Письменный его стол похож на выставку изящных безделушек и может быть сравнен только с роскошным туалетом самой причудливой кокетки. Бальзак очень богат и может удовлетворять прихотям, покупать все, что ему нравится... Чистота, опрятность, богатство его комнаты составляют странную противоположность с его простым, почти бедным нарядом...»
ЖЕНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Особенно Строева интересовал такой феномен, как женская литература. Относился к этому явлению он явно неоднозначно, хотя и отмечал несомненный успех дам-писательниц: «С тех пор, как политика завладела парижским обществом, как все стали судить и рядить о государственных делах и действиях правительства, женщины покорились общему направлению и захотели участвовать в судьбе государства <...> Вторжение их было удачно, и теперь многие мужчины принимают женские псевдонимы, чтобы поймать и оковать парижское внимание».
Однако, по словам Строева, «польза, приносимая женскими литературными трудами, едва ли превосходит вред, терпимый обществом от страсти женщин к литературе. Писательница пренебрегает занятиями своего пола: бросает мужа, не заботится о детях, небрежет хозяйством. Исключения из общего правила редки».
Аврора Дюпен, в замужестве баронесса Дюдеван, известная читателям под мужским псевдонимом Жорж Санд, ему вовсе не симпатична, как и ее романы: «Пристрастие к женщинам и отвращение к мужчинам – вот характер сандовских романов. Освобождение женщины от всех законов, кроме естественного закона любви – вот основная их мысль. Нелепость такой мысли очевидна». Об образе жизни писательницы Строев отзывался в аналогичном духе: «С некоторого времени г-жа Санд преобразилась в мужчину; носит сюртук, жилет; курит цигары, говорит о том, чего женщина знать не должна. В ее гостиной нет женщины, нет туалета; все мужчины, табашный дым и другие принадлежности мужской беседы».
Еще одна знаменитая дама – писательница Дельфина де Жирарден, супруга влиятельного журналиста и издателя газеты La Presse Эмиля Жирардена, по словам Строева, «журналиста-спекулатора, пользующегося в Париже самою дурною репутациею», тоже не удостоилась его похвалы. Более того, она, как считал русский писатель, «спустилась на болото жизни и утонула в нем». Безусловно, Владимир Михайлович сгущает краски. Дельфина де Жирарден ни в каком «болоте жизни» не утонула. Напротив, ее очерки, публиковавшиеся в газете мужа еженедельно в 1836–1848 годах, известные как «Парижские письма виконта де Лоне», стали блестящей иллюстрацией повседневной жизни Парижа тех лет. А сама Дельфина предстала перед читателями как остроумная и внимательная наблюдательница.
СИЛА ПАРИЖСКИХ ЖУРНАЛОВ
Князь Вяземский, Строев и Погодин – профессиональные журналисты и публицисты. Отсюда – пристальное внимание к французской прессе. Всех их поражало огромное количество выходивших газет, а также влияние прессы на жизнь в стране. Она – настоящая четвертая власть. «Сила парижских журналов во Франции невообразима <...> При легкомысленности, при смешении мнений, если журналы захотят повторять одну и ту же мысль в продолжение трех месяцев, нет сомнения, что она укоренится во французском народе и удержится до тех пор, пока те же журналы не заменят ее другою», – писал Строев.
Важная черта, подмеченная нашими соотечественниками, – партийный характер прессы. Русских раздражали отсутствие объективности, продажность парижских газет. «Парижский журналист – человек продажный, – отмечал Строев. – Торговля журнальною совестью так обыкновенна в Париже, что не почитается за стыд или преступное дело <…> наглые продавцы торгуют своим убеждением, как лавочники мылом, или слесари замками».
Как писал Владимир Михайлович, «в политике журналы не стыдятся сообщать ложные факты, когда на таких фактах можно основать рассуждения, подкрепляющие систему журнала. Сообщая речи палаты, журнал передает вполне только речи своих депутатов, а из речей противников выпускает весь смысл, всю сущность, оставляя самые незначительные фразы». «Одна и та же речь хороша и дурна, и глупа и умна, смотря по журналу, в котором вы ее прочли. С некоторого времени вошло в привычку печатать в самих речах и действия палаты, т.е. ее одобрение, согласие или смех. И что же вышло? После речи Гизо, журнал Прений ставит: палата рукоплескает, а National, после той же речи, печатает: палата шикает. Сравните два журнала: вам покажется, что вы читаете отчет о двух разных заседаниях...!» Аналогичное мнение высказывал Погодин, проглядывая за завтраком вчерашние речи в палате депутатов: «Всякой журналист передает их по-своему, смотря по видам партии, под покровительством которой издает свою газету <…> даже действие речи на слушателей передается различно. Тихий смех в одних журналах представляется хохотом, а в других чуть ли не слезами».
А князь Вяземский подчеркивал, что именно пресса являлась источником социальной напряженности во Франции: «Здешний народ не беспокойнее другого, но ему подливают каждое утро чашку дурмана: журналы, вот что мутит народ».
Особое негодование русских вызывала сатирическая газета Charivari, традиции которой уже в наше время плодотворно продолжает скандальное издание Charlie Hebdo. Как писал Строев, «у Шаривари нет друзей, нет приятелей: все его враги, на всех он нападает, начиная с короля до последнего водоноса». Погодин и вовсе возмущался, говоря об этой газете: «Вещи непозволительные! Что останется священного в государстве после таких выходок».
БУНТЫ И БЕСПОРЯДКИ
Какая Франция без мятежей и бунтов? Оказаться в Париже, в этом эпицентре революций, и не увидеть хоть какой-нибудь заварушки – практически понапрасну съездить! Нашим соотечественникам так хотелось стать свидетелями «бунта», что они готовы были увидеть его там, где ничего подобного не было и в помине. Например, князь Вяземский, оказавшийся в Париже в разгар карнавала, поначалу принял ночной шум за беспорядки: «Карнавал бесится: ночью по улицам такой шум, вой, что подумаешь, не [дни] глориозные затеваются? (имеются в виду «Три славных дня», как французы именуют события Июльской революции. – Прим. авт.). Нет, ничуть. Маски изволят забавляться <...> Когда эти дьяволы успевают бунтовать, помышлять о ниспровержении престолов, и ставить все вверх дном?» Хотя однажды Петру Андреевичу все-таки удалось увидеть нечто, похожее на бунт. В письме от 29 ноября 1838 года он сообщал, что теперь мог со спокойной совестью оставить Париж, ибо видел главное – бунт, «émeute, не большую, но порядочную»: выступление студентов против своего профессора.
Свидетелем ночных беспорядков с перестрелкой оказался и историк Погодин. Наутро из газет он узнал, что «какая-то толпа негодяев, человек 400, разграбила вчера в 4 часа оружейный магазин Лепажа, напала на присутственные места, убила офицера, и устремилася в префектуру полиции и городскую думу с криком: да здравствует Республика!..»
КАК СТАТЬ ПАРИЖАНКОЙ
И, конечно, какой Париж без парижанок! Однако они не произвели на наших путешественников ожидаемого впечатления. По мнению князя Вяземского, в Париже вообще мало красивых женщин: «На улице красивых хорошеньких женщин очень мало, этих картинных гризеток нет, следовательно, глазам заглядываться нечего». Если красивая – значит, иностранка.
Ему вторит Строев: «Разберите парижанку по частям: в ней нет ничего особенно прекрасного. Нет огненных, жгучих итальянских глаз; нет русской сладострастной полноты; ни английской благородной белизны тела; ни немецкой очаровательной свежести лица». Однако, продолжает он, «отчего же парижанка производит такое магическое действие, покоряет самых холодных, самых разочарованных байронов, и оставляет глубокое впечатление на всех, кто имеет случай с ней поговорить или потанцевать?»
Секрет, по мнению журналиста, заключается в том, что парижанка «рождена кокеткою; умеет пользоваться малыми своими средствами; умом, одушевлением, чувством, часто притворным, заменяет и белизну, и румянец <…> Надобно родиться, вырасти и воспитываться в Париже, чтобы стать парижанкой...».
А вот историк Погодин свои впечатления о парижских дамах не оставил; возможно, потому, что путешествовал с женой.
«В ПАРИЖЕ ТЕАТР НЕ СРЕДСТВО, А ЦЕЛЬ»
Что безумно нравилось всем троим – так это театры и театральная жизнь. Главная прелесть Парижа для князя Вяземского – именно спектакли и актрисы. И Вяземский, и Строев без ума от «упоительной» Фанни Эльслер (в 1848–1851 годах она выступала в Санкт-Петербурге и Москве с исключительным триумфом) и ее «сумасводительной» качучи, от знаменитой балерины Марии Тальони: именно Тальони в 1832 году на сцене Парижской оперы на премьере балета «Сильфида» впервые станцевала в пуантах и юбке-пачке.
Кстати, Строев весьма тонко подметил суть французского театра: «У нас театр служит средством убить время, повидаться с знакомыми, посмотреть на ту или на другую. В Париже театр не средство, а цель...» По его словам, «с утра до вечера, за завтраком и обедом, в гостиной и мастерской – парижане говорят о театре <...> театр там не шутка, а необходимая потребность, дополнение к жизни. В Петербурге едва достает зрителей на три театра; в Париже двадцать пять театров едва могут приютить любителей сценических представлений».
У Погодина восприятие театра несколько иное: «Французы хохотали там, где мы только что улыбались <...> Парижане смотрят и хлопают. Смотрим и мы, а на сердце кошки скребут». Однако таланты Фанни Эльслер и Марии Тальони и он оценил по достоинству, особенно выделяя последнюю: «Тальони танцует для меня стихами, а Фанни прозою, хотя и изящною».
ПАРИЖ ЖИЛ «СТАРОЮ СЛАВОЮ СВОЕЮ»
Каковы же были итоги путешествия в Париж и впечатления от Франции? Очень неоднозначные. Вроде бы не разочарование, но и не эйфория. Князь Вяземский, понимая, что его письма получаются весьма критическими, так и писал: «Довольно ли наблевал я желчи на Париж?» В то же время, по его словам, он все-таки питал «какое-то тайное, внутреннее убеждение, что здесь со временем можно ужиться и хорошо устроиться», хотя в целом, по словам Петра Андреевича, Париж жил «старою славою своею».
Вероятно, князь Вяземский, глубокий мыслитель, рассуждавший о судьбах России, думал и о будущем Франции, причем без особого оптимизма. По его мнению, полагать, что ситуация во Франции нормализуется, значит «не знать Франции и мечтать о золотом веке, когда чугунный век так и несется по железной дороге и мнет и сокрушает все, что ему навстречу ни попадается». Он был убежден, что «французы еще долго будут безумствовать и пакостить. Унять же нельзя <...> а сами они не уймутся. Разве два-три поколения передирижируют эту кашу, а не прежде».
Главная причина социальной нестабильности Франции, по мнению Вяземского, заключалась в том, что «представительное правление не годится для французов». Петр Андреевич верно подметил, что французы «не умеют обходиться с свободою: свобода должна быть религия, а французы или фанатики, или кощуны. Французы болтуны и краснобаи: трибуна для них театр, а не судилище, не святилище. Из представительного правления взяли они одну театральную, декоративную представительность». Как и император Николай Павлович, князь Вяземский опасался, что Франция будет постоянным источником нестабильности для Европы, и сравнивал ее с больницей, «в которой содержатся бешеные без присмотра: они могут разбежаться и наделать много шума и бед, но скоро сами перебесятся и перепадают в изнеможении. Нельзя предвидеть, чем все это окончится, но так устоять не может».
В то же время, не испытывая никаких симпатий к представительному правлению, режим Июльской монархии Вяземский рассматривал как меньшее из зол: «Если французы неспособны к представительной монархии, то еще менее способны они к республике...» Он справедливо отмечал, что «после революции, после Наполеона Франции нельзя возвратиться к тому же и сознаться, что она попусту проливала кровь свою, бесилась и страдала четверть века».
Если князь Вяземский причины нестабильности усматривал в представительном правлении, то для Владимира Строева они крылись в менталитете и нравах французов, в их честолюбии и жажде обогащения: «Много вредит парижанам их непомерное честолюбие. Пути к почестям, к высшим достоинствам открыты для всех <...> Всяк хочет быть первым, начальствовать, управлять, забывая, что на такое огромное число начальников не достанет наконец подчиненных». Причину честолюбия Строев усматривал в «бесконечных переворотах, потрясавших Францию, и доставивших известность таким людям, которые, казалось, родились для горького забвения. Давно ли Тьер жил бедняком в маленьком провинциальном городе? Давно ли знаменитая Рашель (Элиза Рашель – известная французская трагическая актриса, родилась в семье странствующих артистов и торговцев. – Прим. авт.) сбирала милостыню, с гитарою в руках? Такие примеры сильно действуют на французов <...> Все они метят в маршалы, в министры; от этого французская молодежь живет в вечном беспокойстве, в нервическом движении...». Непомерное честолюбие, по мнению Строева, влекло за собой и другое зло – чрезвычайную жажду золота: «Кратчайший путь в министры идет через депутатство; нельзя быть министром, не быв депутатом, а нельзя быть депутатом, не быв богатым человеком <...> Стало быть, парижские честолюбцы, стремящиеся в депутаты, непременно должны начать свое поприще обогащением».
ПРЕЛЕСТЬ ПРИВЫЧКИ
Как видим, и на уровне быта, и на уровне политической системы, и на уровне нравов Париж и парижане оставили весьма противоречивые впечатления у наших соотечественников. Вяземскому и «бороду долго бреют», и «белый хлеб не хорош», и «мороженое снеговато», и «портные здешние мучители», но все это, по-видимому, мелкие придирки. Скорее всего, на восприятие французской столицы князем Петром Андреевичем наложили отпечаток его личные проблемы, смерть детей – поэтому у него нет такой радости от Парижа. Хотя, подводя «общий итог здешней недели», князь делает такой вывод: «...я далеко не обворожен, хотя многое и нравится. Но по уму и соображениям полагаю, что здешнее житье должно со временем иметь большую и непобедимую прелесть привычки... Чувствуешь, что здесь можно жить как хочешь». Однако общее впечатление – скорее, разочарование, несоответствие «книжному идеалу». В письме жене Вяземский писал: «Англия – рай человеческий, рай рукотворный, умотворный, как Италия – рай небесный. Только эти две страны и стоят чего-нибудь, а все прочее хоть потопом залей». Франция, как «земля обетованная», для Вяземского больше не существовала.
Владимир Михайлович Строев, обвиняя парижан в честолюбии и корыстолюбии, в то же время именно Париж выделял из европейских столиц за его способность соединять материальное и духовное: «В Лондоне люди слишком заражены меркантильностью и не умеют переноситься от дел к наслаждению. В Вене жизнь материальна, как в Москве. Париж соединяет материальную жизнь с умственною, и мастерски находит наслаждения, как в той, так и в другой». После Парижа он отправился путешествовать дальше: его ожидали Англия, Бельгия, Голландия, Швейцария и Италия.
У Михаила Петровича Погодина был схожий маршрут. 19 мая 1839 года он писал: «...мы не можем оставаться здесь больше двух недель, чтобы поспеть на воды по крайней мере к половине июня, заглянув на неделю в Англию, и неделю посвятив Бельгии, Голландии, Рейну. Надо хоть взглянуть на все». О Париже он вспоминал легко и непринужденно: «Кончил покупки, расчеты, и сказал прости любезному, умному, веселому, буйному и развратному Парижу!»
Что касается князя Вяземского, то он еще вернется в Париж. Утром 5 сентября 1838 года вместе с Александром Ивановичем Тургеневым он выехал через Булонь в Англию, где пробыл в Лондоне и Брайтоне до середины ноября. На обратном пути он вновь заехал в Париж, предполагая задержаться там всего на четыре дня, но пробыл около двух недель.
Следующее посещение Парижа состоялось очень скоро. Встретившись во Франкфурте-на-Майне с женой и дочерью и прожив там два месяца, в конце января 1839 года князь вместе с семьей направился в Париж, где доктора посоветовали ему продолжить лечение.
Однако пребывание в столице Франции окончилось для него служебной неприятностью. Его длительный отпуск подходил к концу, нужно было хлопотать о его продлении. Между тем в Петербурге стали смотреть на пребывание Вяземского в Париже как на развлечение и забаву, а не как на лечение. Непосредственный начальник Петра Андреевича, министр финансов граф Егор Францевич Канкрин, отказался хлопотать перед императором Николаем Iо продолжении отпуска князя. В результате в начале апреля 1839 года Вяземский был вынужден спешно выехать из Парижа.
Надо сказать, что наши соотечественники успели побывать в Париже вовремя. В 1839–1840 годах обострился Восточный вопрос, спровоцировав осложнение российско-французских отношений и подняв русофобскую волну во Франции. Россия пошла на еще большее ограничение контактов с Европой: в 1840 году была повышена пошлина на оформление паспортов. Однако вряд ли это серьезно повлияло на отношение россиян к Франции и ее столице. И вовсе не важно, каков он, реальный Париж. Он давно уже живет в сознании людей как некий идеальный образ. Поэтому фраза «увидеть Париж и умереть» – бессмертна. А что ожидает путешественников на самом деле, что они увидят в Париже – зависит от них самих.