Когда свекровь позвонила и сообщила, что приедет на неделю, я тут же начала считать дни до ее отъезда. Не то чтобы мы не ладили — просто с первого визита после свадьбы я запомнила ее как человека, который знает, как надо. Всегда. Даже когда не надо.
Она прибыла с огромным чемоданом, будто собиралась остаться на месяц, и сразу же принялась осматривать квартиру. Ее взгляд скользнул по полкам, задержался на вазе с искусственными цветами («Настоящие полезнее, кислород вырабатывают»), потом переметнулся на занавески («Слишком темные, в доме должно быть светло!»). Я стиснула зубы и улыбнулась.
— Марина, ты не против, если я покажу тебе пару секретов? — спросила она, разворачивая фартук с вышитыми ромашками. Ее тон не оставлял пространства для «против».
Первый урок начался на кухне. Я считала себя неплохой хозяйкой: умела готовить борщ, печь пироги и даже осваивала суши по YouTube. Но свекровь, Галина Петровна, стояла у плиты как генерал на поле боя.
— Картошку для супа нужно резать кубиками, а не соломкой, — сказала она, ловко орудуя ножом. — И морковь лучше натереть на терке, так бульон будет слаще.
Я кивала, глядя, как мои привычные ингредиенты превращались в нечто иное. Ее руки двигались уверенно, будто десятилетия на кухне отточили каждое движение. Мои же попытки повторить заканчивались комом: лук летел на пол, бульон выкипал.
— Ничего, научишься, — улыбнулась она, но в глазах читалось: «Как ты вообще замуж вышла?»
К вечеру я валилась с ног, а она, будто заряженная батарейкой, мыла посуду и рассказывала о том, как в их молодости невестки целыми днями трудились в поле, а потом еще и ужин на десяти человек готовили.
— Вы сейчас изнеженные, — вздохнула она. — Техника за вас все делает.
На второй день Галина Петровна переключилась на уборку. Оказалось, я неправильно пылесошу («Нужно двигаться от углов к центру!»), не так поливаю цветы («Холодная вода — убийца корней!») и даже подушки на диване складываю «без вкуса».
— Интерьер должен дышать, — пояснила она, переставляя вазы так, что я их потом час искала.
К третьему дню мое терпение начало трещать. Муж, Костя, как всегда, отмалчивался: «Мама же хочет помочь». Но «помощь» ощущалась как тотальный контроль.
— Ты слишком много времени проводишь за компьютером, — заявила свекровь за завтраком. — Раньше женщины шили, вязали, а ты... — Она махнула рукой в сторону моего ноутбука, где я дописывала статью для журнала.
— Это моя работа, — попыталась я объяснить.
— Работа? — Она фыркнула. — Муж должен обеспечивать. А женщина — дом беречь.
К четвертому дню я поняла, что моя квартира больше не принадлежит мне. Галина Петровна перекраивала пространство под свои стандарты: переставила мебель в спальне («Так энергия лучше течет!»), заменила мой любимый гель для душа на хозяйственное мыло («Химия — зло!») и даже попыталась вынести кактус с подоконника («Колючки — к ссорам!»). Я молчала, боясь, что любое слово станет искрой в пороховой бочке. Но терпение лопнуло вечером, когда она зашла в кабинет, где я работала, и, не глядя, закрыла мой ноутбук.
— Хватит, — сказала она твердо. — Глаза сломаешь. Иди, помоги мне белье развесить.
— Галина Петровна, — голос дрогнул, но я продолжила, — это срочная статья. Мне нужно закончить к завтрашнему утру.
— Срочное… — она покачала головой, словно говорила с непослушным ребенком. — В вашем возрасте надо семью думать создавать, а не в интернете пропадать. Костя одни носки третий день носит!
Это было уже слишком.
— Я не ваша служанка! — вырвалось у меня громче, чем я планировала. — И не обязана жить по вашим правилам!
Тишина повисла густым, колючим облаком. Свекровь замерла, её щеки покрылись пятнами румянца. Казалось, она вот-вот взорвется, но вместо этого резко развернулась и вышла, хлопнув дверью.
Вечер прошел в тягостном молчании. Костя, наконец, оторвался от телефона, увидев, что мама ужинает в одиночестве, а я запираюсь в ванной.
— Что ты наделала? — прошипел он, влетая в комнату. — Она же всего пару дней тут!
— «Всего»? — я засмеялась иронично. — Она меня за эти дни трижды в слезы загнала! Ты хоть раз вступился?
Он промолчал, избегая взгляда. В ту ночь мы спали спиной к спине.
На утро Галина Петровна собрала чемодан.
— Уезжаю, — бросила она, глядя в окно. — Не хочу быть обузой.
Её голос звучал непривычно тихо, почти надломленно. Вместо торжества я почувствовала странную тяжесть. Костя умолял её остаться, но она была непреклонна.
— Провожу тебя, — вызвалась я, неожиданно для себя.
В такси мы молчали, пока она вдруг не заговорила, глядя на убегающие за окном дома:
— Я… не хотела тебя обидеть. Просто боялась, что ты не справишься. Костя… — она сглотнула, — он после отца стал моим смыслом. А теперь он твой.
В её глазах блеснула влага, и мир перевернулся. Эта железная женщина, учившая меня резать морковь и «правильно» дышать, сама задыхалась от страха остаться ненужной.
— Давайте начнем сначала, — осторожно предложила я. — Без уроков.
Она кивнула, сжав мою руку так крепко, будто боялась упасть.
Эпилог
Галина Петровна вернулась через месяц — с пирогом и семенами петуний для балкона. Мы пили чай, смеялись над её историями о молодости Кости, а когда она случайно пролила варенье на мою клавиатуру, вместо упрека я просто протянула салфетку.
— Прости, — пробормотала она.
— Ничего, — улыбнулась я. — Научу вас печатать вслепую.
Её смех звенел, как звонок в детстве, когда ты понимаешь, что за строгой маской часто скрывается тот, кто тоже ищет свое место в чужой истории.