Зыбкий рассвет едва пробивался сквозь мутное стекло единственного оконца, бросая тусклые, пепельные блики на голые стены.
Дом Мирослава — перекошенная хибара на окраине Топорной Равнины — казался приросшим к земле, словно смирился с собственной судьбой. Бревна, потемневшие от времени и непогоды, хранили немое молчание долгих зим и скудных лет. Крыша, заклеенная кусками ржавого железа и просмоленной дранки, напоминала изношенную шкуру загнанного зверя — истощённую, но ещё живую.
Двор — клочок утоптанной земли — был завален грудами ржавого металла, обломками инструментов и угольной крошкой, будто сама земля извергала здесь останки бесконечного труда. Воздух был пропитан едким запахом остывшего горна, сыростью и горьковатым ароматом чахлой травы, упрямо пробивавшейся между камней. Нищета въелась в каждый угол, в каждую трещину — она была повсюду.
И всё же за этим унынием расстилалась величественная, почти враждебная красота: темные силуэты холмов и лесов, словно древние, равнодушные боги, грозно маячили на горизонте, наблюдая за суетой людей.
Мирослав, пятнадцатилетний юноша — худой, жилистый, с тёмными, постоянно растрёпанными волосами, стянутыми кожаным ремешком, и серыми, цепкими глазами, унаследованными от отца, — был частью этого места. Он принадлежал ему так же, как дым костра или запах железа.
Но даже в этом мрачном мире в его взгляде таился беспокойный огонёк — искра, которую нельзя было потушить. Это была не просто мечта. Это была жажда чего-то большего, неведомого, — мира, который простирался за границей Топорной Равнины. За внешней покорностью и привычкой к тяжёлому труду скрывалась глухая, неосознанная тоска.
Его плечи, пусть и узкие, уже несли груз не по возрасту — не только физический труд в кузнице, но и тяжесть осознания: если бы он остался здесь, то стал бы таким же, как отец — сломленным, больным, замкнутым в круге вечного повторения. Его жизнь казалась предрешённой — удар за ударом молота по наковальне, год за годом, пока надежда не испарится, как пар над раскалённым железом.
Пробуждение было резким, будто удар обухом по затылку.
Мирослав рванул с лежанки, скрипнув зубами от боли в затёкшей спине. Мысли ещё плыли перед глазами, полусонные и бессвязные, но день уже наступал, и ему приходилось подниматься.
Скрип деревянных половиц под босыми ногами казался оглушительным в утренней тишине.
Он быстро натянул на себя грубую холщовую рубаху и штаны, пропахшие гарью и потом, и направился к печи в углу комнаты.
На столе его ждала миска с жидкой, разваренной кашей из дроблёного зерна — скудный и привычный завтрак. Хлеб был роскошью, на которую им не хватало ни денег, ни сил.
Пока Мирослав медленно, почти машинально, глотал безвкусную еду, его отец — Борислав — сидел у стены, согнувшись в три погибели, сотрясаясь от глухого, надсадного кашля. Его недовольное бормотание — о неподатливом железе, ноющих костях и неблагодарных клиентах — давно стало частью утра.
Мирослав слушал вполуха. Его мысли блуждали, возвращаясь к вчерашнему: к Лене, её словам, её глазам, светившимся так, будто в них жила сама надежда. Её идеи, её мечты — всё это было якорем, за который он держался, чтобы не утонуть в этом сером, бесконечном дне.
Кузница. Работа. Короткий, беспокойный сон. И снова кузница.
Замкнутый круг, из которого не было выхода.
Он посмотрел на свои руки — юношеские, но уже покрытые мозолями и шрамами от ожогов. Они были как отражение судьбы. Судьбы отца.
Только мечты о далёких землях — тех, что рассказывали проезжие торговцы, — и тихие беседы с Леной на берегу реки давали ему возможность вздохнуть полной грудью.
Но долг был сильнее. Он держал Мирослава крепче любых цепей.
Борислав был слаб. Болезнь точила его изнутри, медленно, но неумолимо. И Мирослав знал: он должен быть рядом. Должен работать за двоих.
Хотя бы до тех пор...
...пока не случится неизбежное.
Эта мысль касалась его сердца ледяной рукой. Он гнал её прочь, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.
Сразу после завтрака Мирослав направился в кузницу, примыкающую к дому. Это было небольшое, полутёмное помещение, скорее похожее на пещеру, чем на мастерскую. Каменные стены, покрытые слоем копоти и металлической пыли, казались задавленными собственной тяжестью.
Посреди комнаты возвышался горн — гигантская утроба из огнеупорного кирпича, его зияющий провал был пуст, ждущий огня. Вокруг него царил хаос: разбросанные инструменты, обломки металла, заготовки и сломанные детали валялись как попало. На верстаке, заваленном эскизами и выцветшими чертежами, тускло поблёскивали тиски, будто ожидающие новой порции железа.
У противоположной стены стояли ведра с водой для закалки и корыто с углём, источающее едкий запах. Единственное маленькое оконце под потолком пропускало лишь жалкие лучи света, которые почти не рассеивали плотный мрак.
Даже здесь, среди камней и железа, чувствовалась безысходность Топорной Равнины. Она въелась в каждый угол, в каждую трещину, в каждую искру, что вылетала из-под молота. Мир за стенами был таким же — серым, давящим, бесконечным.
Не успел Мирослав раздуть огонь в горне, как в кузницу вошёл Борислав.
Некогда могучий мужчина теперь казался иссохшим деревом, подточенным изнутри невидимым врагом. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, стало землистого цвета, а под глазами залегли темные круги, словно он не спал уже несколько дней. Каждый вздох сопровождался хрипом, казалось воздух сам отказывался входить в его лёгкие.
Но в этих серых, выцветших глазах ещё теплилась упрямая искра — не просто жизнь, а гордость мастера. И любовь. Отцовская, беспокойная, тяжёлая, как чугун.
Он опёрся на косяк, словно силы вот-вот должны были оставить его, и всё же оставался стоять. Смотрел на сына — не свысока, не строго, а с болью, которую нельзя высказать словами.
– К полудню нужно закончить ось для жернова, – прохрипел Борислав, опираясь на косяк двери кузницы. Его голос звучал хрипло, будто каждый звук давался с усилием. – Мельник совсем извёлся. Говорит, без неё вся работа встанет.
Мирослав поморщился. Он уже заранее чувствовал раздражение — к проклятой оси, к навязанной обязанности, к тому, что выбора всё равно нет. Заказ мельника был важен. От него зависело, будет ли у них еда на столе этой зимой.
– Сделаю, отец, – буркнул он, стараясь не встречаться с отцом взглядом. – А потом…
– А потом? – тон Борислава сразу стал настороженным. – Что потом, Мир?
Мирослав замялся. Он знал, что следующие слова могут вызвать бурю. Но внутри росло это нестерпимое желание — просто увидеть Лену. Поговорить с ней. Посмотреть в её глаза, в которых ещё оставалась вера в чудо.
– Хотел к Лене сходить, – выпалил он наконец, почти сразу пожалев об этом.
Борислав нахмурился. Его лицо потемнело, как перед грозой. Он не одобрял их дружбу. Всё, что связано с Леной, казалось ему опасным — слишком много идей, слишком мало покоя.
– Лена подождёт, – отрезал он. – После оси займёшься порядком в кузнице. Там такой беспорядок, что чёрт ногу сломит. Инструмент валяется кто знает где, уголь рассыпан… Не до девчонок тебе сейчас.
Мирослав вздохнул. Он слышал этот разговор уже сотни раз. Отец всегда находил повод задержать его дома. Как будто знал, что стоит ему отпустить сына хоть на час — и тот больше не вернётся.
– Хорошо, отец, – ответил Мирослав, стараясь говорить спокойно. – Сделаю.
На лице Борислава мелькнуло что-то вроде удовлетворения.
– Вот и ладно. Смотри, Мир, не забывай, чему я тебя учил. Безделье до добра не доведёт. Помогать соседке — дело хорошее, но дом должен быть в порядке. Работа — твой долг. И твой хлеб.
– Понял, – сказал Мирослав, отводя взгляд.
Он соврал.
Он знал, что после оси и уборки всё равно сбежит к Лене. Он не мог ей отказать. Да и сам жаждал увидеть её, услышать новые идеи, поговорить о далёких землях, о чём-то большем, чем эта жизнь. Даже если всё это было лишь сном.
Борислав постоял немного в дверях, кашлянул и, махнув рукой, ушёл в дом.
Мирослав проводил его взглядом. Укол вины резанул, как осколок стекла. Он видел, как медленно исчезает цвет лица отца, как трудно даётся ему каждый вздох.
И всё же…
Внутри его душа горела. Он ничего не мог с собой поделать — хотел вырваться, пусть всего на час, пусть всего на минуту, прочь из этой кузницы, из этих стен, из тени болезни и долга. Хотел вдохнуть свободный воздух. Хотел просто быть собой — не сыном, не работником, не опорой — а просто юношей, который ещё может мечтать.
В кузнице царил адский жар и оглушающий грохот.
Мирослав, напрягая каждую мышцу, качал кожаные меха, раздувая пламя в горне. Алое сияние дышало ему в лицо, искры взлетали вверх, оседая на взмокших волосах и одежде. Воздух был плотным, почти осязаемым — густым от дыма, металлической пыли и зноя, будто его можно было резать ножом. Борислав стоял у наковальни. Его движения были медленными, выстраданными, но точными. Он указал на раскалённый добела кусок металла — готовый к обработке. Мирослав подхватил его клещами, перенёс на наковальню.
Удар молота.
Ещё один.
Ещё.
Ритмичный, оглушающий лязг эхом ударялся о каменные стены, смешиваясь с шипением опущенного в воду железа.
Эта работа требовала нечеловеческой силы и выносливости. Она выматывала до предела. Но Мирослав привык к ней с малых лет.Это была его реальность.
Его проклятие.
Его единственное умение.Пот заливал глаза. Мышцы спины и рук ныли. Но он продолжал бить. Снова и снова. Вкладывая в каждый удар не только силу, но и ярость. И тоску. И желание сбежать.
Работая, Мирослав ловил обрывки воспоминаний — рассказы путников, деревенских стариков, собравшихся у костра.Они говорили о Тригарде — империи людей, где столицы сверкают золотом, а армии маршируют в сверкающих доспехах.
О вечных эльфах Маринвальда, живущих в гармонии с лесами, словно часть самих деревьев.
О скрытных гномах, чьи подземные города полны чудес механики и алхимии, где каждый механизм — как песня, сложенная из шестерёнок.Но были и другие истории. Те, что заставляли кровь стыть в жилах.О бескрайних пустынях Ша'карана, где орки и кентавры сражаются за жизнь, а из безмолвных земель выползают неизвестные твари.
О демонах — порождениях Хаоса, чьи отряды внезапно появляются из ниоткуда, чтобы разрушить и убить.
О холодных, неприступных горах Титанхольма, где обитают могучие голиафы и изредка показываются из тени дроу — темные, опасные, как сама тьма. Мирослав не знал, что правда, а что вымысел. Может, всё это просто страшные сказки, чтобы держать людей дома, запугать их. Но эти слова будоражили. Они рисовали перед его глазами картины огромного, опасного и притягательного мира. А он?
Он здесь.
Кует плуги и инструменты для тех, кто никогда не покинет эту долину.
А великие события разворачиваются где-то там, за границами его жизни. Внутри него росло глухое раздражение. Страх. Жгучее желание вырваться.
– Завтра с утра займись плугом для старого Мельхиора, – голос отца оборвал поток мыслей.Мирослав даже не посмотрел на него. Просто кивнул.«Плуг. Опять плуг».Долг. Работа. Чужие нужды.Внутри поднималась волна протеста — тихая, но сильная, как подземный поток. Он чувствовал её — ту часть себя, которую ещё не удалось прибить к наковальне.Где-то там, за холмами, есть мир.
А здесь… здесь — лишь огонь, железо и цепи, которые он сам же куёт себе на руки.
Едва закончив самые неотложные дела в кузнице и убедившись, что отец прилёг отдохнуть, Мирослав выскользнул за ворота. Он почти бежал, боялся, что передумает или кто-то остановит его.
Тропинка петляла среди густых зарослей ольшаника, сквозь которые пробивался лёгкий ветерок. Воздух здесь был прохладнее, напоён влагой и запахом мокрой земли — смесью тины, листвы и чего-то древнего, покоящегося под водой.
Скоро он её увидел.
Лена сидела на большом плоском камне у самой воды, полностью погружённая в работу. Рядом с ней лежали деревянные детали, верёвки и острые колышки — части какого-то нового механизма, который она мастерски собирала своими ловкими руками.
Яркие рыжие волосы выбивались из косы, огненным пятном горели на фоне сочной зелени прибрежной травы. Она была так сосредоточена, что даже не заметила его появления. Даже спина её была напряжена, как тетива лука. Нижняя губа слегка зажата между зубами — признак того, что она работает не просто руками, а всей своей волей.
Рядом с ней лежала простая деревянная трость. А ниже — одна нога, обутая в потёртый башмак, аккуратно вытянута вперёд. Вторая… обрывалась чуть ниже колена, переходя в искусно сделанный протез — её собственное изобретение. Простое, но удивительно функциональное устройство.
Прошлой осенью ловушка, которую она сама расставляла на кабана, захлопнулась слишком рано. Иронично, что её же изобретение стало причиной трагедии. Но Лена не сломалась. Если что-то и изменилось, то только одно — её характер стал ещё более закалённым, а ум — острее.
Мирослав остановился в нескольких шагах. Смотрел на неё, и внутри него что-то потеплело. Не потому что он ждал, когда она обернётся. Просто… рядом с Леной ему всегда было легче дышать. Как будто этот мир, давящий на плечи, становился чуть шире.
Здесь, у реки, не было кузницы. Не было болезни отца. Не было бесконечного лязга молота.
Была только она — с огнём в глазах и сталью в сердце.
– Опять что-то дьявольское мастеришь?
Мирослав подошёл ближе, стараясь говорить легко, почти шутливо. Но внутри всё сжалось — как всегда, когда он видел её протез. Старая вина поднялась из глубин, тянущая, неотвязная. Как будто это он был виноват в том, что случилось прошлой осенью.
Лена вздрогнула, услышав его голос, и обернулась. На лице, усыпанном веснушками, расцвела приветливая улыбка — светлая, почти лучистая. Но в зелёных глазах на мгновение мелькнуло что-то другое — тень боли, быстро спрятанная за маской уверенности.
– Это не дьявольское, – ответила она с жаром, указывая на механизм. – Это гениальное! Новая система сигнализации и ловушек. Хочу установить её на опушке, где чаще всего подходят волки. Смотри, тут датчик натяжения, он связан с этим рычагом… Если кто-то заденет верёвку — капкан сработает мгновенно!
Она заговорила быстро, с воодушевлением, размахивая руками, будто сама стала частью своей машины — полной энергии, движения и идеи. Голос её звенел от энтузиазма, и в этот момент ей не нужна была вторая нога, чтобы быть свободной.
Мирослав слушал, кивая, хотя половины он даже не понимал. Но ему не нужно было понимать. Он видел её глаза. Её страсть. Её силу.
И впервые за день почувствовал, как что-то внутри него тоже просыпается. Не просто интерес — надежда. Живая, горячая.Эта её неукротимая решимость, способность находить выход там, где другие видели лишь проблему, восхищала. И одновременно терзала — потому что он чувствовал себя таким ничтожным в сравнении. Его собственные мечты были такими же далёкими, как звёзды, а Лена уже строила будущее своими руками. Даже одной ногой.
– Ты сама это придумала? – спросил он, рассматривая механизм. – Честно? Я бы такого не сообразил даже с двумя руками и головой, полной мыслей.Лена рассмеялась, отбросив за ухо выбившуюся прядь огненных волос.– Просто наблюдала, Мир. За тем, как звери двигаются, где оставляют следы, чего боятся. А потом начала думать — как перехитрить их. Представляешь, если получится? Чтобы никто больше не боялся выпускать детей на улицу или ходить в лес за ягодами. Чтобы ночь не казалась опаснее дня…Её голос дрогнул, но не от страха — от желания изменить мир. Даже маленький кусочек его.Мирослав смотрел на неё, и сердце сдавило странное чувство — не просто восхищение. Боль. Нежность. Зависть. Всё сразу.
Она потеряла ногу из-за ловушки, а теперь пыталась защитить весь посёлок. А он… он даже не мог уйти, не соврав отцу.
– Я помогу тебе завтра, – сказал он внезапно для себя самого. – Вдвоём управимся быстрее. Может, возле того старого дуба? Где волчьи следы замечали?Лена ахнула, глаза её вспыхнули.– Да! Именно туда! Там тропа сужается — им не обойти.Она замялась, взгляд потемнел.
– Но… ты уверен? У тебя же работа. Кузница. Твой отец…Мирослав махнул рукой, словно прогоняя эти слова прочь.– Ничего страшного. Плуг я закончу до обеда. А потом… потом у нас будет наша ловушка. И свобода.Он не знал, о какой именно свободе говорит. О деревни — или о себе самом.
Он лгал.
И она знала это.
Но в этот момент им обоим хотелось верить в эту ложь.
Разговор перетёк в другое русло — к общим мечтам. Далёким. Почти нереальным.
Мирослав заговорил о мире за пределами Топорной Равнины — о городах, которые он видел только в воображении, о кораблях, уходящих за горизонт, где кончается земля и начинается легенда. Его голос звучал тише обычного, будто он боялся, что слова развеются, если произнести их слишком громко.Лена слушала, подперев подбородок рукой. В её глазах блестела живая искра — не просто интерес, а вера. Она верила в эти мечты так, как он уже давно перестал верить.А потом заговорила она.О своих изобретениях, о том, как они могли бы защитить людей от монстров, облегчить труд, изменить жизнь. О новых протезах — таких же прочных, как дерево, но свободных от боли. Для таких, как она. Для тех, кто не сдался.Они сидели на берегу реки, под равнодушным взором древних холмов — двое подростков, затерянных на краю света. Плели хрупкую паутину надежды в мире, полном теней и опасностей.Они верили.
Или отчаянно хотели верить.Что однажды вырвутся. Найдут свою дорогу. Станут кем-то большим, чем долина, в которой родились.Но уже сейчас над ними нависала тяжесть реальности — словно грозовая туча, готовая в любой момент пролиться холодным, беспощадным ливнем.
Вечер опустился медленно, почти незаметно.
Прохлада поднялась от воды, принеся с собой запах сырой земли и гниющих листьев. Солнце, багровое и уставшее, скользнуло за зубчатый край холмов, оставляя небо в тревожных оттенках крови и пепла.Мирослав поднялся с камня, стряхивая прилипшие травинки. Прощание с Леной всегда оставляло в сердце горький привкус — смесь восхищения её стойкостью и глухого, неотвязного чувства вины.Он смотрел, как она легко опирается на самодельную трость, как привычно переносит вес на деревянный протез. Который помог ей сделать он сам. Укрепил металлическими скобами из кузницы.Этот кусок дерева был больше, чем инструмент выживания. Это был упрёк. Напоминание.О том дне. О её крике. О его беспомощности.Он видел в этом протезе не только её силу — но и свою цепь. Ещё одно «но», ещё одна причина остаться.– Я обязательно приду завтра, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Закончу плуг Мельхиора пораньше и сразу к тебе. Вместе установим твою… страшилку для волков.Лена улыбнулась.
Но в её глазах мелькнуло понимание. Она знала: «завтра» может не наступить. Знала, что он тоже знает это.– Хорошо, Мир, – тихо ответила она. – Я буду ждать. Только пообещай мне одну вещь…Она замялась, но всё же продолжила:
– Поговори с отцом. Не держи всё внутри. Он твой отец. Он тебя любит.Мирослав кивнул, не глядя ей в глаза.
А потом резко развернулся и зашагал прочь.Он уходил, оставляя за спиной реку, Лену и тот хрупкий островок мечты, который они создали вместе.Возвращался в удушливую реальность Топорной Равнины.В мир, где мечты были слишком тяжелы, чтобы их нести.
Тропинка домой вилась сквозь густеющий лес, будто пытаясь уйти от мира, забыть о нем навсегда. Кривые ветви деревьев сплетались над головой, словно костлявые пальцы, жаждущие схватить путника и не отпустить. Воздух здесь был плотным, пропитанным сыростью и запахом разложения. Шаги Мирослава глухо стучали по влажной земле, покрытой толстым слоем прошлогодней хвои.
В мыслях снова зазвучал голос Лены — бодрый, звенящий, как колокольчик. Её смех, её рассказы о новых механизмах, идеях, изобретениях… Он представил, как они вместе ставят ловушку на волчьей тропе, как их устройство защитит скот или даже спасёт жизнь. Простая цель, ясная и нужная — луч света в однообразии серых дней.
Но едва он начал мечтать, перед глазами возникла кузница: раскалённый горн, лязг молота, потное лицо отца. Долг. Обязанности. Необходимость. Слова, тяжелее свинца, давили на плечи, тянули обратно, к этому месту, к этой жизни.
Как совместить два мира? Мир Лены — полный идей и свободы, и мир кузницы — требующий сил, времени, самой жизни? Одно звало помочь сейчас, другое обещало что-то большее, но где-то далеко. И оба рвали его душу на части.
Мирослав шёл, погружённый в раздумья, не замечая, как сгущаются сумерки. Лес превращался в царство теней и невнятных шорохов.
Из темноты внезапно выступили две фигуры. Старая Марфа, согнутая под тяжестью вязанки хвороста, и её внук Тимка, лет семи. Старуха остановилась, опираясь на кривую палку. Её лицо, покрытое морщинами, напоминало сушёное яблоко. Она улыбнулась — бледно, но искренне.
– Мирославушка, здравствуй, – прошамкала она беззубым ртом. – Слава богам, что ты у нас есть. Без тебя да без отца твоего совсем бы пропали. Мотыгу мою так ладно починил, теперь хоть землю копать можно. А то ведь руки совсем не держат.
Благодарность старухи ударила в сердце острой иглой. Вот она — его роль, его предназначение. Чинить мотыги, ковать подковы, латать дыры в чужой скудной жизни. Быть опорой для тех, кто слаб. А рядом Тимка смотрел на него с плохо скрытой завистью.
– Силищи-то у тебя, Мир, – протянул он, ковыряя носком землю. – Мне б такую, я б…
Он не договорил, но Мирослав понял. Он бы ушёл. Ушёл бы, не оглядываясь. Как когда-то мечтал уйти он сам.
Эта короткая встреча, эти простые слова — благодарность и зависть — снова напомнили ему о его узах. Он — сын кузнеца Борислава, сильный и умелый. На него рассчитывают. От него ждут. Как он может думать о побеге, когда здесь, в этой забытой Богами деревне, его работа, его руки нужны людям?
Мысль о том, чтобы всё бросить, снова сдавила горло ледяной хваткой. Мирослав пробормотал что-то в ответ и поспешил прочь, убегая не от них, а от их ожиданий, которые оказались тяжелее самого большого молота в кузнице.
Дверь хибары недовольно скрипнула, пропуская его в полумрак. Внутри пахло остывшей золой, травами и болезнью. Борислав сидел на лавке у окна, глядя невидящим взглядом во двор. Он казался ещё более измождённым, чем утром. Плечи опущены, руки безвольно лежат на коленях. Дыхание — хриплое, тяжёлое — было слышно ещё у порога.
Мирослав замер. Хотел подойти, спросить, как он себя чувствует, может быть, заговорить о своих мыслях… Но вид отца, такого сломленного, парализовал его. Сказать ему сейчас о желании уйти? О планах помочь Лене завтра, пока работа стоит? Это было бы ударом ножом в спину. Это могло окончательно сломить его, погасить ту слабую искру жизни, что ещё теплилась в его глазах.
Нет. Не сегодня.
Мирослав молча прошёл к своему углу — к соломенному тюфяку, служившему ему постелью. Он выбрал молчание. Тяжёлое, гнетущее. Оно легло между ними, как плотная завеса. Он снова предал себя, свою мечту, отложил жизнь на потом.
Но разве мог он поступить иначе? Разве имел право добавить отцу страданий ради собственной, эгоистичной свободы?
Вопрос повис в спёртом воздухе комнаты, не находя ответа.
Ночь опустилась на Топорную Равнину — черная, непроницаемая. Мирослав лежал на своём жёстком ложе, вслушиваясь в темноту. Единственным звуком был сухой, надсадный кашель отца из соседнего угла. Каждый приступ отзывался в груди Мирослава болью.
Он думал о Лене, о её ловушке, о волках, которые могут прийти этой ночью или завтра. Он подвёл её. Он снова выбрал долг перед мечтой, обязанность перед дружбой.
Мысли метались, как птицы в клетке. Что будет с ним, если отец… если его не станет? Кузница ляжет на его плечи полностью. Деревня станет зависеть от него ещё больше. Он станет таким же, как отец — прикованным к этому месту, к ремеслу, пока сам не сляжет от непосильного труда или болезни.
А если он уйдёт? Кто тогда позаботится об отце? Кто будет чинить инструменты для Марфы и других стариков? Кто станет опорой деревни?
Каждый выбор казался ловушкой. Каждая дорога — тупиком.
Он чувствовал себя предателем — Лены, отца… но больше всего — самого себя. Того Мирослава, который всё ещё мечтал о ветре свободы в лицо и о далёких горизонтах.
Кашель отца снова разорвал тишину — мучительный, долгий.
Мирослав зажмурился, сжимая кулаки. Безысходность давила на него, душила. Он был пойман в сети долга и страха. И выхода не видел.