Вот и весна пришла в наши окопы.Идут бои, смертельные бои.На нашей матушке земле, война под Курском, но мы их, этих тварей, всё же бьём и выгоним с той, с нашей, с курской той земли. Уже освободили тот посёлок, что был он за спиною тех парней, что первыми вошли со страшным боем, но был приказ по садику и школе огня не открывать. Всем ясен мой приказ, сказал комбат. Отбили школу, а потом и садик, в котором раньше были малыши. Зашли в подвал, и ротный Лёха Панин, он волком взвыл и через силу закричал: «Подлюки, сволочи, мерзавцы! Какая же мать вас, тварей, родила?» А видели мы с нашим ротным Лёхой детей застреленных десятка полтора. Потом в подвал спустился наш комбат, увидел Лёху, что курил в затяжку. Присел к нему и тоже закурил, сказав при этом: «Да это просто звери! Кто это тут такое сотворил?» Тут Алексей, бросая сигарету, поднялся во весь рост и произнёс: «Ты извини, комбат, но я парням из всей моей роты отдам приказ, чтоб пленных впредь не брать. Плевал я на конвенции на эти сучьи, я их и так довил, как драных блох. Да, брали в плен, но этот сучий случай, прости, комбат, но больше парни из моей родимой роты не будут больше брать хохлов в наш плен. Я не могу, я не имею права давать этим зверям шанс, чтобы жить. Пусть да в тюрьме, пусть даже за колючкой, но эта тварь жрёт хлеб и спит на нарах всё-таки в тепле. А дети, Боже мой, что здесь в подвале, да я за них Европу покорю. Гражданских убивать, ты знаешь, я не стану, но остальных я точно истреблю. Без сожаленья, без слабости минутной я буду этих гадов истреблять. Чтоб больше не было, комбат, таких подвалов, в которых дети ведь невинные лежат». Комбат всё слушал молча и потом ответил: «Дави их, Лёха, в рот им сто кило. Я знаю, что за незнакомую старуху ты грудь свою три раза подставлял. Дави их, Лёха, если что, я в штабе, так и быть, за всё отвечу. Придётся нам ещё с тобой и с твоей ротой, мой младший брат, Одессу и, конечно, Киев брать».