Лос-Анджелес, 1953 год.
Город был болен.
Он дышал смогом лжи, потел под дождём из грязных денег, а его раны, узкие переулки между небоскребами, сочились преступлениями. Я знал это лучше других. Моя профессия - расковыривать раны.
Меня зовут Джейсон Деккер. Я продаю смерть.
Не в буквальном смысле, конечно. Я всего лишь фотограф.
Но не тот, что снимает свадьбы или улыбающихся детей. Мои клиенты - жёлтые газеты, жаждущие крови, кричащих заголовков и шокирующих подробностей. Я снимал перестрелки в подворотнях, самоубийц на мостах, размазанных по асфальту наркоторговцев. А потом продавал это за стопку банкнот. Не сильно увесистую стопку, но на бутылку дешёвого виски и пачку сигарет обычно хватало.
Но в тот вечер мне подбросили не просто труп.
Занавес поднимается
Отель «Эдельвейс» был типичной помойкой для богатеньких мажоров: зеркальные стены, золотые ручки и запах дешёвого парфюма, призванного скрыть вонь разложения.
Меня вызвали анонимно. Сказали, что на третьем этаже «кое-то интересное».
Дверь в номер 307 была приоткрыта.
Девушка лежала на кровати, раскинув руки, словно собираясь обнять небо. Блондинка. Молодая. Губы синие, шея - в тёмных пятнах. Удавка из шёлкового шарфа всё ещё обвивала её змеей, не желающей отпускать добычу.
Я щёлкнул затвором.
Раз. Два. Три.
Фотографировать трупы это как слагать стихи. Нужно поймать момент, когда смерть ещё не стала банальностью, когда в глазах остаётся последний вопрос.
Я перемотал плёнку и вдруг почувствовал: что-то не так.
Тень на стене.
Я не сразу понял. Может, потому что в комнате пахло духами и разлитым коньяком. Может, потому что мои пальцы уже дрожали от предвкушения гонорара. Но когда я взглянул на только что отснятый кадр в видоискателе, по спине пробежал неприятный холодок.
На фотографии была не только мёртвая девушка.
В зеркале у шкафа, чётко и ясно, отражалась женщина. Высокая, в черном платье, с лицом, будто высеченным из мрамора. Она смотрела прямо на блондинку. И улыбалась.
Но в комнате, кроме меня и трупа, никого не было.
Кто играет в тени?
Я сунул плёнку в карман и уже собирался уходить, когда дверь распахнулась.
— Руки вверх!
Полиция. Как всегда, вовремя. Когда всё уже кончено.
Меня обыскали, но плёнку не нашли. Я давным- давно научился прятать концы. Потом был допрос. Оказалось, блондиночка не просто очередная жертва.
— Лора Сейнт, — сказал детектив с глазами снулой рыбы, - Двадцать два года. Бывшая модель. И…
Он противно усмехнулся:
-…любовница мэра.
Я присвистнул. Вот это поворот.
Но самое интересное ждало меня позже, когда я проявил плёнку. Женщина в зеркале…
Не просто тень. Не случайная гостья. Это была жена мэра.
Вивьен Локхарт. Ледяная королева с глазами кобры. Высокомерная, с манерами аристократки и холодностью палача. Говорили, что именно она держала мэра на коротком поводке, а не наоборот.
Я знал её. Видел на светских раутах, которые иногда снимал для бульварщины.
И теперь она стояла на моём снимке в комнате с трупом Лоры Сейнт.
Игра без правил
Я не знал Лору лично, но её лицо мелькало в заметках и светских хрониках. Бывшая модель, подружка богатых стариков, а потом, внезапно - любовница мэра. Говорили, что он обещал ей развестись. Говорили, что она была глупа, как пробка от шампанского, но умела смеяться так, что даже у таких, как я, сжималось сердце.
А теперь девушка Лора двадцати двух лет лежала с перекошенным лицом и синими губами. А в зеркале за её спиной ухмылялась женщина, которая не могла быть там. Точнее, ее не должно там быть по определению.
Где Вивьен Локхарт, и где Лора Сейнт? И тем не менее…
Я рассмеялся.
Это был мой билет из того болота, в котором я копошился годами.
Я мог продать эти кадры. Или шантажировать Вивьен. Или просто оставить себе, как напоминание, что даже в этом прогнившем городе иногда случается справедливость.
Но этот город не отпускает так просто.
Огонь и пепел
Мне позвонили ночью.
Я валялся на кровати в своей конуре над дешёвым кинотеатром, где стены пропахли плесенью и чужими грехами. В стакане болтались остатки виски, в пепельнице - окурки.
Я пялился в потолок и думал о Лоре. О том, что она, наверное, верила - её история закончится дворцом, а не петлей из шелкового шарфа.
Телефон зазвонил резко, пронзив ночную тишину:
— У тебя есть что-то, что тебе не принадлежит.
Женский голос. Холодный, как нож, вонзенный между рёбер.
Я узнал его сразу.
— Миссис Локхарт, — пробормотал я. — Какая неожиданность.
— Ты не понимаешь, во что лезешь, Деккер! — прошипела она. — Отдай плёнку.
Я хотел ответить что-то остроумное, что-то в духе старых нуарных героев, но в трубке раздались гудки.
Тишина.
А потом запах бензина.
Я рванул к двери, но было поздно. Снизу уже появились языки пламени.
Я успел выпрыгнуть в окно, содрав кожу на руках о пожарную лестницу.
Негативы остались там.
Они сгорели вместе с моей квартирой. Вместе с моей мечтой вылезти из этой ямы.
Но хуже всего было другое.
Я знал, что это только начало.
Я сидел в баре «Кривой фонарь». Передо мной стакан виски, который не греет.
По радио вещают:
«…трагическая гибель репортёра в результате несчастного случая…»
Я допиваю. Возможно, за мной уже идут.
Но я не боюсь. Потому что знаю: в этом городе смерть - единственный честный бизнес.
А я всё ещё хороший фотограф. И кое-кто осталось за подкладкой пиджака.
Последний кадр будет моим.
Игра в кошки-мышки
Дождь барабанил по жестяной крыше заброшенного склада в порту. Я сидел за столом, освещенным единственной керосиновой лампой, и разглядывал два конверта. В первом — оригинальный негатив. Во втором — отпечаток. В кармане — обойма для моего «Кольта».
Дверь скрипнула ровно в полночь.
— Вы могли бы выбрать место и поуютнее, мистер Деккер.
Вивьен Локхарт вошла, как входила в светские салоны — медленно, с холодным достоинством. Капли дождя скатывались по её норковому манто, не оставляя следа.
— Уют переоценен, — я толкнул в её сторону конверт с фотографией. — Как вам композиция? Ваш профиль получился особенно... выразительным.
Она даже бровью не повела, разглядывая снимок. Просто провела пальцем в перчатке по изображению, будто стирая пыль с фамильного серебра.
— Сколько?
— Десять тысяч. Мелкими купюрами.
Её смех напомнил мне звук бьющегося стекла.
— Наивно. Вы ведь сожгли все мосты. Ваша квартира, ваши контакты...
Я медленно открыл ящик стола. Там лежали пять конвертов с адресами.
— Оригинал у моего адвоката. Копии — у друзей в полиции, в редакции «Дейли пост» и в сейфе железнодорожного вокзала. Если со мной что-то случится...
Впервые за вечер её глаза изменили выражение. Не страх, скорее любопытство. Как у кошки, учуявшей мышь.
— Двадцать тысяч, — неожиданно сказала она. — И билет в один конец до Мексики.
Я покачал головой, затягиваясь «Лаки Страйк»:
— Я не продаю молчание. Я продаю правду. Интересно, сколько стоит ваша?
Она резко наклонилась через стол. Запах её духов, «Шанель №5», должно быть, перебил вонь мазута и рыбы.
— Вы снимаете смерть, но не понимаете её. Смерть — это не конец. Это... переговоры.
Её рука легла на мою. Холодная, в чёрной лайковой перчатке.
— Я предлагаю вам выбор. Живите.
В этот момент снаружи донёсся скрежет тормозов.
Я рванулся к пистолету:
— Полиция?
-- Хуже, — улыбнулась Вивьен Локхарт — Репортеры.
Дверь распахнулась, и в помещение ворвались трое со «Спид Графиками» и вспышками.
— Деккер! Это правда, что у вас есть фото убийства любовницы мэра?
Я обернулся. Вивьен Локхарт уже исчезла, оставив на столе конверт. В нём — ключ от камеры хранения Юнион-Стейшн и записка:
«Шантажисты берут деньги. Игроки — власть. Ваши тридцать тысяч в ячейке 247. Научитесь играть»
Вспышки камер ослепляли меня. Я понял. Она меня переиграла.
Но в кармане пиджака лежал настоящий козырь — второй негатив, спрятанный в подкладке.
Игра только начиналась.
Дорога на Юг
Поезд на Эль-Пасо отходил в пять утра. Я сидел в купе, прислушиваясь к стуку колёс, и сжимал в руках коричневый кейс. Тридцать тысяч долларов. Хватит на маленький домик у океана и пару лет тихой жизни.
В кармане — последний негатив. Тот, что она так и не нашла.
Я прижал лоб к холодному стеклу. За окном мелькали огни какого-то сонного городка. Где-то там, в дожде и тумане, остался город, который сожрал Лору.
Отель «Эдельвейс» с его позолоченными лифтами и грязными секретами.
Вивьен Локхарт с её ледяной улыбкой.
Кондуктор постучал в дверь:
— Граница через час, сэр. Готовьте документы.
Я кивнул и потянулся за фляжкой. Виски обожгло горло.
В этот момент поезд резко затормозил.
Скрип. Визг металла.
Я схватился за кейс. За дверью послышались шаги. Тяжелые, неторопливые.
— Мистер Деккер? — голос за дверью звучал вежливо. Слишком вежливо. — Пограничный контроль.
Я медленно поднял «Кольт».
Но дверь не открылась. Шаги удалились.
Через минуту поезд снова тронулся.
Я рассмеялся. Паранойя — последний подарок города на прощание.
На рассвете мы пересекли границу.
Эпилог. Солёный ветер
Текила здесь дешевле воды. Я сижу на веранде своего бунгало и смотрю, как рыбаки чинят сети.
Кейс лежит под половицей. Негатив — в банковской ячейке в Мехико.
Иногда ночью мне снится, что дверь купе всё же открылась. Что на пороге стояла Вивьен Локхарт в своём чёрном манто, а за ней — весь этот проклятый город, пришедший забрать своё.
Но это только сон.
Я закуриваю, вдыхаю солёный воздух и щурюсь на блики солнца в океане.
Свобода оказалась горькой на вкус.
Но это всё равно свобода.
Конец