Запах был какой-то кислый. От его рубашки. Он только снял куртку, а я будто в нос получила. Как тряпка, которой тёрли пол в старой больнице. Там ещё, помню, были эти жёлтые ведра. Больничный запах — с потом, с чем-то упрелым. Вот так и у него. Я не знала, сказать или не надо. Решила промолчать.
А потом он сказал.
Сидит, жрёт пельмени. Губы блестят от масла. И так — между делом, без пафоса, без вступления, как будто обсуждает цену на капусту:
— А как ты смотришь на открытые отношения?
Я сначала не поняла. Подумала, прикалывается. Хлеб жуёт, лицо серьёзное. Жвачку не глотает, а прожёвывает.
Я засмеялась. Прямо в голос. Громко. Не потому что смешно — потому что страшно. И стыдно. Потому что, если не засмеяться — начнёшь орать.
А потом заплакала. Потому что не сдержала. Потому что где-то внутри уже знала, что это не вопрос. Это приговор.
Он не испугался. Даже не подошёл. Просто сказал:
— Ну, если ты не хочешь, я не настаиваю.
Не настаивай, ага. Он уже решил. Уже завёл. Уже был с кем-то. Или готов быть. Или просто решил, что я — не всё. Что я — это не финал. Не максимум. А промежуточное. Вариант.
Я не знаю, когда это начало гнить. Может, с той ночи, когда я легла в трусах с прокладкой, а он даже не попытался обнять. Или с того утра, когда он забыл, как зовут мою коллегу, с которой я ездила на дачу. А может — вообще неважно. Оно просто начало затхнуть. Как салат в контейнере. Ты думаешь, ещё норм. А открываешь — и блевать тянет.
Я не знала, что сказать. Руки дрожали. Я вытерла рот салфеткой, а она прилипла к губе. Волос залез в глаз. Хотелось выйти из кухни. Но ноги ватные.
Я спросила:
— Ты меня больше не хочешь?
Он пожал плечами. Пожал плечами, блядь. Не сказал “нет”, не сказал “хочу”, не сказал “ты у меня одна”. Пожал плечами. Как будто я — куртка, которую носил три сезона, а теперь — не сезон.
Я пошла в душ. Не потому что хотела помыться. А потому что там можно сесть на край ванны и не отвечать. Можно не слышать. Можно плакать, и никто не спросит: “Что ты опять начинаешь?”
У меня между ног было сыро. Не от желания. От какой-то гадкой слизи. Как будто тело само знало, что его не хотят. Что оно — лишнее. Ненужное.
Я тёрла кожу до красноты. Как будто могла оттереть обиду. Как будто смоешь — и станет легче. Не стало.
Потом сидела на краю кровати. Он рядом. Телефон в руке. Я знаю этот его взгляд. Когда он читает. Не новости. Не работу. Чаты. Эти его “знакомые”. Группы, где пишут “ищу пару”, “расширяю границы”, “для осознанных”. Они все такие модные, осознанные. Только лица — голодные. И вонь — как от его рубашки.
Я вспомнила, как в маршрутке дядька дышал мне в затылок. Было так мерзко. Но я не могла отвернуться. Не было сил. Вот и здесь — так же. Он рядом, а я будто уткнулась в чужое дыхание. И не могу уйти.
Он спросил, не громко:
— А ты бы могла? Ну… если честно?
Могла бы. Наверное. С кем-то. Чтобы тоже. Чтобы не быть последней. Чтобы не чувствовать себя отставшей.
Но не хочу. Не могу. Я не про открытые. Я про закрытые. Про те, где ночью гладят по ноге. Где помнят, что я боюсь темноты. Где чай наливают в мою кружку. Где не говорят “может, откроемся?”.
Я не ответила.
Он обиделся. Сказал, что я не взрослая. Что мы просто разные. Что сейчас “так живут”. А я что? Я, значит, из пещеры? Или из прошлого? Я — из своего тела. Где всё ещё откликается на его ладонь. Где между лопаток чешется, когда он говорит “другие”. Где внутри всё сжимается от страха.
Я не знаю, как с этим жить.
На следующий день он ушёл на работу. Оставил грязную тарелку. Я смотрела на жирный след на стенке чашки. Как отпечаток. Как метка.
Я не стала её мыть.
Я просто сидела. В носке дырка. Пальцы выглядывают. Волосы жирные. Трусы с катышками. И ощущение, что я — старая, ненужная, неинтересная. Не модная. Не про “границы” и “эксперименты”. А про плед. Про тишину. Про “будь рядом, даже если молчишь”.
И вот теперь я здесь.
Пишу это в заметках. В три утра. Сижу в туалете. Потому что кухня пахнет пельменями. А ванна — моими слезами. И я не знаю, куда деваться.
Он хочет открытых.
А я хотела — закрытых. Нас. Просто нас.
И что теперь?
Не знаю.
Наверное, буду жить. Как получится. Или не жить. Или просто варить суп. И не смотреть ему в глаза. И не спрашивать “как ты там”. Потому что не хочу знать.
Я не извращенка.
Я просто хотела, чтобы меня хотели. Одну. Полностью. Навсегда.
А теперь — не знаю.
Вот и всё.