Легенда. Из воспоминаний технического специалиста НИИ-4, 1968–1971: "Я не склонен к фантазиям. В наш век приборы точнее человека, а человек — только звено. Но вот что странно: все мы, кто работал тогда в четвёртом отделе, помним один и тот же магнитофон. Серый, потёртый, с надписью от руки — «СЛК-4». На нём игралась та самая запись, откуда пошло: «Мы есть». И больше ничего. Только тишина, гул пустоты и эта короткая передача. Кто её включал, когда и зачем — никто толком не скажет. Официально ничего подобного у нас не было. Протокола нет. А магнитофон... исчез, будто его и не существовало. Но почему тогда у каждого из нас до сих пор в голове звучит этот голос? Без эмоций, без страха — просто: «Мы есть».
Всё остальное — домыслы. Я расскажу, как было."
"Началось всё в феврале 1969-го. Снежная кашица на перроне, запах дешёвого табака и солярки — обычное утро на станции Мытищи. Я, как всегда, приехал на дизеле из Пушкино. Работал тогда техником на полставки в четвёртом отделе НИИ-4. Название у института было длинное и расплывчатое, вроде: «Научно-исследовательский институт по автоматике и телемеханике в системах космической навигации». По факту — серые стены, перегар, толстые папки и горы кабелей. Нас было человек двадцать в отделе, не считая начальства. В основном — молодёжь с бауманкой и пара стариков из военных.
Наш участок занимался расшифровкой телеметрии с автоматических станций, которые шли на Луну. Никаких сенсаций — цифры, пульсации, давление, температура, всё в графиках. Я занимался кабельными соединениями и настройкой декодеров. Иногда приходилось чинить старые японские магнитофоны, на которых крутили плёнки с записями радиосигналов. Иногда — просто крутил чай и ждал, пока техника не забарахлит.
Весной к нам подселили нового лаборанта. Парень молодой, худощавый, с вечно грязными ногтями и глазами как у загнанного зверька. Фамилию не помню — на «К». Все звали его просто «Крот». Он ни с кем не общался. Приходил первым, уходил последним. Говорили, что у него мать где-то в Свердловске, а сам он спит прямо в институте, на раскладушке в архиве.
В один день, в конце марта, я спустился в подвал за инструментом. Там хранился наш «могильник» — списанная аппаратура, кабеля, осциллографы. И среди всей этой рухляди стоял он — магнитофон с этикеткой: СЛК-4. Красным фломастером, прямо на крышке. Ни маркировки, ни инструкции, даже вилки питания не было. Просто стоял, как будто его поставили вчера. Пыль вокруг — нетронутая, но сам корпус был чист, будто его кто-то протирал.
Я поднялся наверх, спросил у Лазарева — нашего старшего инженера, может, кто новое оборудование получил. Он отмахнулся: мол, нечего там шариться, пусть всё валяется, как есть. А магнитофон — наверное, из соседнего цеха.
Через день, ночью, Крот вдруг сказал мне:
— Ты про СЛК знаешь?
— Что за СЛК?
— Протокол. Мы его неделю назад крутили. Голос был. Записан.
— Что за голос?
— Просто фраза: «Мы есть». Всё. И потом — тишина.
Я спросил, на каком канале это крутили. Он не ответил. Только пожал плечами и ушёл курить на лестницу.
СЛК-4... Я сначала подумал, что это какая-то внутренняя метка. Ну, мало ли, может, серия аппаратуры или шифр для бракованных узлов. Но потом — начались странности. Файлы с телеметрией, приходящие по линии, иногда дублировались. Те же параметры, тот же таймкод, но немного изменённая частотная сетка. Словно кто-то запускал второй канал — с задержкой в полминуты. Никто из инженеров ничего не говорил, но я замечал, как Лазарев выдёргивает кабели, переключает ручки и молчит, уставившись в экран.
В одном из пакетов — я это помню отчётливо — пришли данные с кодировкой, которую наш дешифратор не поддерживал. Вся команда забила тревогу. Привезли специалистов из Москвы, те привезли свой стенд. Оказалось — не кодировка, а иной формат: сигналы не синусоиды, а ступенчатые импульсы. Такие использовали в начале 50-х на старых военных системах. Кто их вставил — непонятно. Подписи нет. Архивный штамп отсутствует.
Именно в те дни Крот начал оставаться ночами. Он не прятался — просто сидел в аппаратной и что-то крутил на магнитофоне. Иногда на плёнке были записаны обрывки речи. Без шумов, без фона — как будто человек говорит в пустом помещении. Различить можно было немногое:
— «Опережение графика — три минуты»
— «Визуально: равнина»
— «Спускаемся»
Фразы были короткие, будто кто-то читал инструкцию. Потом шёл длинный гул, и наконец — то самое:
«Мы есть».
Я услышал это сам, когда случайно вошёл в архив. Магнитофон был включён. Крутился, щёлкал, и вдруг — «мы есть». Без интонации, без акцента. Не мужской, не женский. Просто утверждение. И всё. Больше — ничего.
К маю обстановка накалилась. Пришёл приказ: доступ в подвал — только по спецпропускам. Из аппаратной убрали старую аппаратуру, заменили на новую японскую. Крот пропал. Просто не пришёл однажды и всё. Никто не спрашивал. Его личное дело убрали. На его место взяли другого лаборанта.
Я ещё раз спустился в подвал. Магнитофона уже не было. Как будто и не существовал. Я обошёл всё помещение — даже между стеллажами и за ящиками. Пусто. На полу, в том месте, где он стоял, осталась слабая вмятина на линолеуме и пятно — вроде как от масла.
Больше я про СЛК-4 не слышал. Только на одной конференции в Подмосковье один старик из Харькова, услышав, где я работал, подошёл и спросил шёпотом:
— А у вас магнитофон с надписью красной был?..
Я кивнул. Он не стал ничего говорить. Только выдохнул:
— Значит, не врут...
Что это было — никто не знает. Официально у нас в институте не велись никакие пилотируемые миссии. Но голос на плёнке — это не телеметрия. И посадка, судя по координатам, точно соответствовала тем, что позже совпали с сектором «Океан Бурь». Там, где, как утверждают, в 1970-м должна была приземлиться станция «Луна-16».
Но самое странное — мы слышали голос до этого.
И главное — в словах не было тревоги. Ни просьбы, ни отчёта. Только присутствие. Просто: «мы есть».
Ничего больше."
Что думаете?