– Ирочка, подай мне сахар, милая, – голос у мамы, Анны Сергеевны, был мягким, но с той неуловимой ноткой усталости, которая всегда появлялась перед большими праздниками. Столько всего нужно было успеть, столько всего предусмотреть.
Ирочка, шестнадцатилетняя, тоненькая, как тростинка, с глазами цвета ясного летнего неба, которые сейчас, казалось, отражали всю предпасхальную суету мира, потянулась к полке. Кухня их маленького деревенского дома была пропитана густым, уютным теплом от растопленной русской печи и сладковатым, щекочущим ноздри ароматом ванили и чего-то еще неуловимо праздничного. Солнечные лучи, настойчиво пробиваясь сквозь не слишком идеально чистое оконное стекло, вырисовывали причудливые узоры на выцветшей клеенке обеденного стола. А на столе уже царил творческий беспорядок: горка золотистого изюма, миска с колотыми грецкими орехами, ждали своего часа пузатые стеклянные бутылочки с разноцветными, как конфетти, кондитерскими посыпками.
– У нас будет один большой пасхальный кулич в этом году, – сообщила мать, ловко, привычным движением просеивая белоснежную муку в огромную эмалированную миску, видавшую не одну Пасху. Ее руки, знавшие и тяжесть ведер с водой, и жар печи, и нежность теста, двигались быстро, уверенно, словно танцуя свой собственный, веками отработанный танец. – Бабушка к нам не хочет прийти на Пасху. Совсем плоха стала, говорит, ноги не ходят по этой весенней распутице. Эх… Мы её после Пасхи обязательно навестим, гостинцев отвезем.
Ирочка молча кивнула, осторожно передавая матери тяжелую стеклянную сахарницу с гранеными боками, точь-в-точь такую же, как стояла у них с незапамятных времен. А может, это и была та самая? Мысли ее были уже далеко, за этим теплым кухонным мирком, там, за окном, где весна только-только набирала силу, робко, но настойчиво. Там, где воздух пах талой землей, прелыми прошлогодними листьями и первой, почти невидимой, но уже пьяняще ароматной клейкой зеленью на ветках старой березы. Ирочка вздохнула. Иногда ей казалось, что она тоже вот-вот распустится, как эти почки, но что-то мешало. Может, неловкость, может, робость… а может, то, что все ее мечты о сцене, о театре, о совсем другой жизни казались здесь, в этой маленькой деревне, такими же далекими и несбыточными, как звезды. В школе ее хвалили за выступления, учительница литературы прочила ей будущее актрисы, но…
«Хватит витать в облаках со своими сценками, Иришка, сосредоточься!» – иногда с легким укором говорила мама, видя ее задумчивый взгляд. И сейчас, наверное, она снова была где-то далеко. Возможно, там, у соседской калитки, где, может быть, уже ждал ее Володька. Высокий, немногословный, серьезный Володька, который в последнее время все чаще и чаще находил предлоги, чтобы оказаться рядом. От мыслей о нем у Ирочки всегда разливалось по телу странное тепло, щеки начинали гореть, а сердце – стучать немного быстрее и как-то… неправильно. Ей было ужасно неловко от этих чувств и одновременно волнительно.
Мать тем временем продолжала священнодействие над тестом. Ловко, одним ударом ножа, разбила несколько крупных домашних яиц, выливая золотые желтки и прозрачные белки в мучную горку. Добавила подошедшее теплое молоко, в котором уже весело пузырились живые, пахучие дрожжи. Растопленное сливочное масло янтарной струйкой влилось следом. Дом наполнился густым, сложным ароматом – магией приближающегося Светлого Воскресенья. Ирочка, позабыв о своих мечтах, как завороженная, следила за мамиными руками. Вот она щедрой горстью бросила в миску изюм, добавила горстку ароматных цукатов, вымоченных в чем-то терпком, сыпанула щепотку соли для баланса вкуса… и, наконец, уверенно зачерпнула большой ложкой из той самой сахарницы, которую секунду назад ей подала Ира. Белые, искрящиеся в солнечном луче кристаллы дождем посыпались в пышное, дышащее, живое тесто.
Замесив тесто до нужной консистенции, мать по многолетней традиции ловко подцепила пальцем небольшой комочек с края миски, чтобы попробовать – узнать, всего ли хватает, правильный ли вкус у будущего кулича. Она поднесла палец ко рту, секунду распробовала… и вдруг ее лицо исказилось гримасой непонимания, потом ужаса.
– Ира!!! – Голос матери прозвучал так неожиданно громко и резко в теплой тишине кухни, что Ирочка подпрыгнула на старенькой табуретке. Птичка, только что усевшаяся на ветку за окном, испуганно вспорхнула. – Ты… Ты что мне дала?! Что это?! Это же… СОЛЬ!!!
У Ирочки сердце будто оборвалось и полетело вниз, куда-то в район ее стареньких, стоптанных тапочек, в которых вдруг стало невыносимо холодно, словно она стояла босиком на льду. Она испуганно перевела взгляд с искаженного лица матери на миску с безнадежно испорченным тестом, потом на полку… Там, рядом со злополучной сахарницей, стояла точно такая же банка, близняшка, но с едва заметной, полустертой надписью «Соль». Перепутала! Ну как, как она могла так глупо, так непростительно ошибиться?! Опять витала где-то…
– Мамочка… прости… я… я случайно… я не хотела… – пролепетала она, чувствуя, как горячие, злые слезы обиды на собственную рассеянность и страха перед последствиями застилают глаза.
Анна Сергеевна с шумом опустилась на стул, устало прикрыв глаза рукой. Она смотрела на миску с тестом так, словно перед ней лежали руины чего-то очень важного, почти всей ее жизни.
– Ох, Иришка, Иришка… Ну что ж теперь делать-то? – В ее голосе уже почти не было гнева, только бездонная усталость и горечь. – Столько продуктов хороших перевела… Яйца домашние, масло… Муки-то сколько ушло… А ты… ты опять в своих фантазиях летала, да? Все о сцене своей мечтаешь? Эх, дочка, дочка… талантом кулич не испечешь.
Ирочка виновато опустила голову. Мама была права. Она опять замечталась, представляя себя на залитой светом сцене, произносящей какой-нибудь страстный монолог из Шекспира, как их учила Анна Петровна, учительница литературы. Та всегда говорила: "Ирка, у тебя искра Божья! Тебе в театральный надо!" Но какой театральный? Они жили скромно, и об учебе в городе, да еще и такой, не могло быть и речи. Мама вздыхала, но никогда не запрещала ей участвовать в школьных спектаклях.
– А… а может… можно это как-то… исправить? Может, добавить еще сахара? Много-много? – с отчаянной надеждой спросила Ирочка, понимая всю глупость своего вопроса.
Мать только устало махнула рукой.
– Тут уж ничего не поделаешь, дочка. Тесто на выброс. Соль – это не сахар, ее так просто не исправишь. А чтобы новое замесить – муки опять же надо. Ох… Сходи-ка быстро в сельпо наше, может, еще не закрылся.
Ирочка пулей вылетела из дома, радуясь возможности убежать от тягостной атмосферы кухни и маминого укора, пусть и справедливого. Магазинчик, пропахший пылью, хозяйственным мылом и еще чем-то неуловимо-деревенским, был на другом конце улицы, и она бежала, не чуя под собой ног, подгоняемая чувством вины. В голове стучала одна мысль: «Только бы была мука, только бы была!» Но ее надеждам не суждено было сбыться. Продавщица тетя Клава, полная женщина в белом, когда-то крахмальном, а теперь сероватом переднике, только сочувственно развела руками:
– Нету, деточка, вся мука вышла. Перед Пасхой, сама понимаешь, все подчистую разобрали. Завтра утром, может, автолавка привезет, а может, и нет.
Через полчаса Ирочка, совершенно расстроенная и запыхавшаяся, с опущенной головой вернулась домой.
– Нету муки, мама, – выдохнула она, едва переступив порог и не смея поднять глаза.
Мать, сидевшая все так же у стола, тяжело вздохнула, словно принимая неизбежное.
– Значит, одна дорога – к бабушке в Ольховку. У нее-то запасы всегда найдутся, человек она старой закалки. Только ж… – она снова посмотрела на большие часы-ходики, мерно тикавшие на стене, – мы ж так не успеем кулич-то испечь. Туда семь километров по этой грязи, да обратно семь. Это ж пока дойдешь, пока вернешься… уже и ночь на дворе будет. Тесто не подойдет.
И тут в Ирочкиной голове, словно спасительный огонек, мелькнула мысль.
– Мама! А может… Володю попросить? У Кузнецовых же… у них лошадь есть, Зорька! Он бы нас быстро довез!
Мать на мгновение задумалась, морщинки у глаз стали глубже. Потом ее лицо чуть посветлело.
– А что? Мысль твоя дельная. Конь у них и правда справный, резвый. Может, и домчит быстро. Беги, дочка, спроси Володю. Объясни все как есть, скажи, беда у нас, выручай, мол. Может, не откажет соседям.
Ирочка снова, как на крыльях, вылетела на улицу, но на этот раз сердце колотилось не только от спешки, но и от страшной неловкости. Она направилась к соседскому двору, где всегда пахло свежим сеном и немного – машинным маслом. Просить Володю… Так стыдно! А вдруг он занят? Или просто посмеется над ее неуклюжестью с солью?
Володя, крепкий семнадцатилетний парень с выгоревшими на летнем солнце русыми волосами, которые вечно падали ему на лоб, и неожиданно серьезными синими глазами, как раз возился во дворе с каким-то непонятным, но явно важным для него куском железа. Услышав торопливые шаги и увидев раскрасневшуюся, запыхавшуюся Ирочку у калитки, он отложил в сторону тяжелый гаечный ключ и выпрямился во весь свой уже почти взрослый рост, вытирая запачканные темным мазутом руки о выцветшие брезентовые штаны. Он был выше Ирочки почти на целую голову, и от него действительно пахло немного бензином, немного – пылью дороги, и еще чем-то неуловимым, будоражащим, отчего у Ирочки снова предательски заалели щеки.
– Ир, привет! Что стряслось? Ты чего такая… взъерошенная? Как будто за тобой гнались, – спросил он, и в его обычно ровном голосе прозвучали непривычно теплые, заинтересованные нотки.
Запинаясь, сбиваясь и краснея еще гуще, Ирочка выпалила всю печальную историю про соль вместо сахара, безнадежно испорченный пасхальный кулич и отчаянную нужду в муке из соседней Ольховки.
– …и мама сказала, может быть, ты… на лошади… – закончила она совсем тихо, почти шепотом, боясь поднять на него глаза и увидеть насмешку.
Володя слушал внимательно, его светлые брови слегка сошлись на переносице. Казалось, он обдумывает не столько саму просьбу, сколько что-то другое. Потом он вдруг усмехнулся – открыто, по-мальчишески.
– На лошади? Ир, ты серьезно? Пока мы Зорьку запряжем, пока телегу… Да и дорога сейчас – сама знаешь. Нет, так дело не пойдет, до ночи прокопаемся. Мы поедем… – он сделал театральную паузу, хитро прищурив синие глаза, – на мотоцикле!
Ирочка удивленно вскинула ресницы.
– На мотоцикле? У тебя же нет…
– У отца есть! – Володя подмигнул так заговорщически, что Ирочка невольно улыбнулась. – Старенький «Иж», конечно, но зверь-машина! На ходу еще! Ключи я знаю, где батя прячет. Мигом домчимся до твоей бабушки и обратно! Так точно быстрее будет, чем на Зорьке нашей трястись. Собирайся! Чего стоишь?
Ирочка на секунду растерялась. Мотоцикл! Это было так неожиданно, так по-взрослому и… немного страшно? Но Володя уже решительно шагнул к покосившемуся сараю, и ей ничего не оставалось, как с замиранием сердца последовать за ним. Он с легкостью выкатил из полумрака сарая видавший виды, но явно любимый и ухоженный, начищенный до блеска хромированных деталей мотоцикл. Поколдовал недолго с ключом зажигания, который он ловко извлек из-под какой-то незаметной доски в пыльной стене сарая. Мотор недовольно чихнул раз, другой, а потом вдруг взревел, ожил, наполняя тихий деревенский двор густым сизым дымом и оглушительным, будоражащим треском.
– Садись сзади! – крикнул Володя, перекрывая шум мотора, и сам ловко вскочил в седло. – Держись за меня крепче! Полетели!
Ирочка, чувствуя, как дрожат коленки, неловко примостилась на жесткое заднее сиденье, инстинктивно обхватив Володю руками за талию. Его спина под старенькой клетчатой рубашкой была на удивление твердой и теплой. Она зажмурилась на мгновение. Мотоцикл резко дернулся, взвизгнул шинами по пыльной земле и вылетел со двора на широкую деревенскую улицу.
Ветер тут же ударил в лицо, забивая дыхание, растрепал собранные в косу волосы, выбивая непослушные прядки. Мимо с невероятной скоростью проносились знакомые дома, резные палисадники, покосившиеся заборы, силуэты деревьев. Ирочка крепче вцепилась в Володю, чувствуя под пальцами напряженные мышцы его живота. Мир вокруг слился в размытую зелено-коричневую полосу. Она никогда еще не ездила на мотоцикле! Это было так быстро, так опасно, так… восхитительно! Страх смешивался с каким-то детским восторгом. Она чувствовала вибрацию мощной машины под собой, тепло Володиной спины перед собой и соленый вкус ветра на губах.
Они выехали за околицу. Проселочная дорога, разбитая весенней распутицей и тяжелой техникой, была гораздо хуже деревенской улицы. Мотоцикл стало ощутимо подбрасывать на глубоких колеях и ухабах. Ирочка ойкнула и вцепилась в Володю еще крепче, почти не дыша. Он что-то кричал ей через плечо, оборачиваясь на секунду, но рев мотора и свист ветра уносили все слова. Впереди уже темнела стена леса, а за ним, Ирочка знала по прошлым походам за грибами, была та самая неширокая, но коварная речка Переплюйка, которую летом можно было перейти, не замочив колен, а весной… Весной она разливалась, становилась мутной и быстрой. Обычно ее переходили по шатким деревянным мосткам, сколоченным местными мужиками, чуть в стороне от дороги.
– Держись крепче! Сейчас немного потрясет! – снова крикнул Володя, когда они подлетели к реке.
Ирочка увидела бурлящую, мутную воду – река действительно разлилась шире обычного. И мостков… Мостков нигде не было! Видимо, их снесло недавним паводком. Тревога кольнула сердце.
– Володя, стой! Может, не надо? – испуганно пискнула Ирочка ему в самое ухо. – Гляди, воды сколько! И мостков нет! Давай поищем брод где-нибудь, или объедем…
– Не бойся, Иришка, проскочим! – самоуверенно, с какой-то отчаянной удалью в голосе крикнул Володя. Он явно хотел выглядеть героем в ее глазах, показать, что ему все нипочем. – Тут мелко, я знаю! Мы ж на «Иже»!
Он не сбавил, а наоборот, прибавил газу, и мотоцикл с ревом, словно раненый зверь, ворвался в воду, поднимая фонтаны холодных грязных брызг, которые тут же окатили их с ног до головы. Первые несколько метров они действительно преодолели легко, вода едва доставала до середины колес. Но потом, почти на середине реки, переднее колесо резко ушло вниз, мотоцикл накренился, мотор захлебнулся водой и заглох с обиженным всхлипом.
– Ой! Держи! – вскрикнула Ирочка, чувствуя, как ледяная, просто обжигающая вода хлынула ей в сапоги и поползла вверх по ногам сквозь тонкие колготки.
– Вот черт! Завязли! – выругался Володя, изо всех сил пытаясь удержать тяжелый мотоцикл и одновременно тщетно нажимая на стартер. – Вот же… говорил мне батя, не суйся в воду!
Они застряли. Безнадежно застряли посреди быстрой, холодной весенней речки. Пришлось неловко слезать прямо в ледяную воду, которая сразу добралась почти до пояса. Платье Ирочки моментально намокло, стало тяжелым и противно липло к ногам. Володя, отчаянно пыхтя, попытался вытолкать мотоцикл на другой берег, но тот лишь глубже зарылся колесами в вязкий речной ил.
– Все, бесполезно. Оставляем его здесь, – мрачно констатировал Володя, отряхивая руки. – Потом с дедом твоим, может, вытащим, если лошадь даст. Пошли скорее на берег, а то околеем тут.
Кое-как, спотыкаясь на скользких камнях и дрожа от холода, они выбрались на противоположный берег. Солнце уже почти скрылось за верхушками деревьев, лес быстро погружался в лиловые сумерки. Мокрая одежда неприятно липла к телу, казалась ледяной броней, с нее ручьями стекала вода. Ирочка посмотрела на Володю. Его лицо было растерянным и очень виноватым. Пропала вся его показная удаль.
– Прости, Ир… Я правда… я думал, мы проедем… Не рассчитал, – тихо сказал он, не глядя на нее.
– Ничего… бывает… – прошептала Ирочка сквозь стучащие зубы, хотя ей хотелось расплакаться от холода, страха и досады. Что же теперь будет? До бабушкиной Ольховки еще километра три лесом, а до дома – все семь, да еще и реку снова переходить… А они мокрые, как два мышонка.
– Так, надо срочно развести костер, – решительно сказал Володя, словно стряхивая с себя оцепенение. – Обсохнуть надо в первую очередь, а то точно заболеем. У меня спички должны быть с собой, в целлофане. Главное, чтобы не промокли окончательно.
К огромному облегчению обоих, коробок спичек в нагрудном кармане его видавшей виды брезентовой куртки действительно оказался сухим. Володя оказался на удивление расторопным. Он быстро собрал ворох сухих веток, коры, прошлогодней листвы, и вскоре между старыми соснами заплясал веселый, живой огонек костра, отгоняя подступающие густые сумерки и пронизывающий холод. Они неловко развесили свою мокрую одежду на ветках поближе к спасительному огню, стараясь не смотреть друг на друга. Ирочка осталась в тонкой комбинации и колготках, Володя – в майке и трусах. Было ужасно неловко и стыдно, она чувствовала, как горят щеки, но холод был сильнее всякого стеснения. Они сели рядышком у костра, кутаясь в то немногое относительно сухое, что удалось спасти (Володя решительно накинул ей на плечи свою клетчатую рубашку, которая промокла меньше всего). Молчали, глядя на гипнотизирующее пламя.
Стало совсем темно. Лес ожил ночными звуками: таинственными шорохами в кустах, далеким уханьем филина, тревожным треском сухих сучьев под чьими-то невидимыми лапами. Ирочке, несмотря на тепло от костра, стало по-настоящему жутко. Она невольно поежилась и незаметно придвинулась чуть ближе к Володе, ища защиты в его присутствии.
– Боишься? – тихо спросил он, не поворачивая головы. Его голос в тишине ночного леса прозвучал неожиданно мягко.
– Немного… Тут так… странно ночью.
Вдруг совсем рядом, в густых зарослях орешника, что-то громко зашуршало, и в темноте зловеще блеснули два ярких зеленых огонька.
– А-а-а!!! – Ирочка отчаянно вскрикнула и мертвой хваткой вцепилась в руку Володи. – Там… там глаза! Видишь?! Светятся! Волк! Наверное, это волк!
Володя мгновенно напрягся, как пружина. Он рывком схватил из костра самую толстую, дымящуюся на конце палку, инстинктивно заслоняя собой Ирочку. Сердце у обоих заколотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. Они замерли, не отрывая глаз от светящихся точек, которые медленно приближались.
Несколько бесконечных секунд напряженной, звенящей тишины… и вдруг из темноты кустов раздалось не рычание, а тихое, жалобное, почти щенячье скуление. Глаза приблизились еще, и в неверном свете костра они наконец разглядели… обыкновенную собаку. Довольно крупную, но худющую, взъерошенную дворнягу неопределенного окраса, с умными и явно испуганными глазами. Она остановилась в нескольких шагах, робко виляя облезлым хвостом, и снова заскулила, то ли от голода, то ли от страха перед огнем и людьми.
– Собака… – с неимоверным облегчением выдохнул Володя, медленно опуская палку. Плечи его обмякли. – Просто собака… Испугала ты нас, подруга. Откуда ты тут взялась?
Ирочка тоже выдохнула, но сердце все еще продолжало отчаянно стучать после пережитого ужаса. Собака… Просто заблудившаяся собака. Но что им теперь делать? Мотоцикл безнадежно застрял. Вытащить его вдвоем не получится. Значит, придется идти пешком до Ольховки. Ночь, лес, мокрая одежда и… теперь еще эта собака, которая смотрела на них с такой надеждой…
– Ладно, делать нечего, – вздохнул Володя, поднимаясь. – Одежда немного подсохла. Пошли к бабушке твоей пешком. А с мотоциклом завтра разберемся.
Они быстро оделись в еще влажную, но уже не такую ледяную одежду. Собака нерешительно потрусила за ними, когда они двинулись вглубь темного леса, ориентируясь по едва заметной тропинке.
Бабушка встретила их ахами, охами и горячим чаем с малиновым вареньем. Дед, кряхтя, растопил баню. Отогревшись и переодевшись в сухое (бабушка нашла для Ирочки старое свое платье, а дед одолжил Володе штаны и рубаху), они рассказали о своих злоключениях. Бабушка, конечно, выдала им большой мешок муки высшего сорта, приговаривая: "Вот ведь угораздило! Ну, ничего, зато приключение какое!"
Утром, подкрепившись сытным деревенским завтраком, Володя, Ирочка и ее дед Степан на старой, но крепкой гнедой кобыле Зорьке отправились выручать мотоцикл. Втроем, с помощью лошади и крепких дедовых рук, они довольно быстро вытянули "Ижа" на берег. Володя долго возился с ним, прочищая и просушивая что-то внутри, но, к его и Ирочкиной радости, мотор снова ожил, пусть и работал как-то неуверенно. Поблагодарив деда, они распрощались и тронулись в обратный путь, теперь уже стараясь объезжать все подозрительные лужи. Та собака, кстати, так и осталась у бабушки – прижилась.
Обратная дорога казалась легче и веселее. Солнце пригревало, одежда почти высохла, страшная ночь осталась позади. Они болтали, смеялись, вспоминая вчерашние страхи. Володя вел мотоцикл осторожнее, и Ирочка уже не так крепко вцеплялась в него, хотя все равно держалась близко.
Когда они уже выезжали из леса на проселочную дорогу, ведущую к их деревне, они увидели странную картину. Прямо поперек дороги, неуклюже завалившись одним колесом в канаву, стоял незнакомый микроавтобус "УАЗ", прозванный в народе "буханкой". Рядом с машиной растерянно топтались несколько человек, явно городских. Один, невысокий, энергичный мужчина в кепке и кожаной куртке, активно жестикулировал, что-то выговаривая высокому парню с большой кинокамерой на плече. Еще одна женщина, постарше, с папкой в руках, озабоченно смотрела на карту.
– Ой, смотри, кто это? – удивилась Ирочка. – Машина какая-то… Застряли, что ли?
Володя сбавил скорость и подъехал ближе.
– Помощь нужна? – крикнул он, заглушив мотор.
Мужчина в кепке обернулся. Лицо у него было усталое и раздраженное.
– А то не нужна! Заблудились к чертовой матери! – он махнул рукой в неопределенном направлении. – Ищем дорогу на Большаково, а заехали в эту глушь, да еще и в канаву съехали! Навигатор ваш деревенский называется "спроси у коровы"! А тут и коров не видать! Вы местные?
– Местные, – кивнул Володя. – А как вас сюда занесло? Тут до Большаково дороги прямой нет.
– Да мы кино снимаем! – вмешалась женщина с папкой. – Натуру искали красивую, озеро ваше хваленое… Вот, наснимали! Теперь выбраться не можем. Съемочный день летит ко всем чертям!
Мужчина в кепке оказался режиссером, женщина – его ассистентом, а парень с камерой – оператором. Были там еще осветитель и звукорежиссер, хмуро курившие у машины.
– Озеро-то? Так вам совсем в другую сторону надо было, – объяснил Володя. – Через нашу деревню, а потом еще километров пять по грейдеру.
– Через вашу деревню? Прекрасно! – оживился режиссер. – А не покажете дорогу? Мы бы вас… отблагодарили!
Володя посмотрел на Ирочку. Им нужно было домой, муку отвезти. Но люди попали в беду…
– Покажем, – кивнул он. – Только вам сначала выбраться надо.
Общими усилиями – Володя, съемочная группа и подоспевшие на шум местные мужики из проезжавшей мимо телеги – "буханку" вытолкали из канавы.
– Спасибо, ребята! – горячо поблагодарил режиссер. – Ну, ведите нас! Хоть до деревни вашей проводите, а там уж разберемся.
Ирочка с Володей сели на мотоцикл, а микроавтобус поехал следом. Ехали медленно. Режиссер, сидя на переднем сиденье рядом с водителем, через открытое окно продолжал разговор.
– А вы тут живете, значит? Красота у вас тут, конечно, дикая. Первозданная. Для кино – самое то! Только вот с дорогами беда. А чем занимаетесь, молодежь? Учитесь?
– Я работаю уже, – отозвался Володя. – На тракторе в колхозе.
– А я школу заканчиваю, – сказала Ирочка.
– А дальше куда? В город поедешь? – спросил режиссер, с любопытством разглядывая ее в зеркальце. Что-то в ее лице, в живой мимике, в том, как она легко изобразила испуг, рассказывая про "волка" (они успели поделиться и этим приключением), показалось ему интересным.
– Я бы хотела… – Ирочка замялась, покраснев. – В театральный… Я в школе играла… Но… это так, мечты.
– В театральный? – режиссер приподнял бровь. – Серьезно? А ну-ка, изобрази мне старуху Шапокляк! Прямо сейчас! Сможешь?
Ирочка растерялась от неожиданности, но потом азарт взял свое. Она чуть сгорбилась, скорчила хитрую гримаску и пропищала тоненьким, вредным голоском: "Кто людям помогает, тот тратит время зря! Ха-ха! Хорошими делами прославиться нельзя!" Получилось так похоже, что даже Володя рассмеялся. Режиссер хлопнул себя по колену.
– Талант! Слушай, девочка, у тебя определенно что-то есть! Фактура, живые глаза, и копируешь здорово! – Он полез во внутренний карман куртки и достал визитку. – Меня зовут Семен Аркадьевич. Вот, держи. Как закончишь свои дела деревенские, приезжай в город. Позвони мне. Устроим тебе… ну, не пробы, конечно, сразу, но посмотрим, что ты можешь. В массовке поснимаешься для начала, приглядишься. А там, кто знает… Шанс всегда есть, главное – не упустить.
Ирочка неверяще смотрела на маленький картонный прямоугольник с золотыми буквами. "Мосфильм"… Режиссер… Приезжай… У нее перехватило дыхание. Она осторожно взяла визитку, словно та могла обжечь пальцы.
– Спасибо… – только и смогла прошептать она.
Они доехали до деревни. Съемочная группа горячо поблагодарила их еще раз, уточнила дорогу до озера и, посигналив на прощанье, укатила в указанном направлении.
Ирочка и Володя остались стоять посреди улицы. Солнце уже стояло высоко.
– Ну, ты даешь, артистка! – восхищенно сказал Володя, глядя на Ирочку совсем по-новому. – Может, и правда… поедешь?
Ирочка посмотрела на визитку, потом на Володю, потом на небо. Все казалось сном.
– Не знаю… Посмотрим… Поехали скорее домой, мама ждет.
Дома их встретила встревоженная Анна Сергеевна.
– Ну, слава Богу, живые! Я уж тут извелась вся! Где вас носило?
Ирочка, все еще под впечатлением от встречи, начала было рассказывать, но тут Володя, снимая с мотоцикла драгоценный мешок, охнул.
– Ой… Ир, гляди…
На белом мешке темнело мокрое пятно, а из небольшой дырки в углу тонкой струйкой сыпалась на землю мука. Видимо, когда вытаскивали мотоцикл или когда ехали по ухабам, мешок зацепился за что-то острое.
– Ох, ты ж Господи! – ахнула мать. – Еще и муку просыпали! Ну что за день сегодня!
Они занесли мешок в дом. Муки в нем осталось совсем немного – может, четверть от того, что дала бабушка.
– Ну вот… – Ирочка чуть не плакала. – И кулича теперь… совсем не будет?
Мать посмотрела на жалкие остатки муки, потом на расстроенную дочь, потом перевела взгляд на визитку, которую Ирочка все еще сжимала в руке и о которой она, забыв про муку, успела взволнованно рассказать. Лицо Анны Сергеевны медленно просветлело. Она вдруг улыбнулась – устало, но тепло.
– А знаешь, дочка… Будет кулич! Маленький-маленький, но будет. Нам как раз хватит на один, самый главный. Наверное, так и должно было случиться. – Она подошла и обняла Ирочку. – А то, что тебя в город позвали… Это важнее всяких куличей! Это… это шанс, Иришка! Слышишь? Настоящий шанс! Кто знает, может, и правда… судьба твоя там?
И они втроем – Ирочка, мама и Володя, который так и остался помочь, – принялись заново творить пасхальное чудо. Из остатков муки получился всего один крошечный куличик. Но когда они достали его из печи – румяный, пахнущий ванилью и надеждой, – он показался им самым большим и самым вкусным на свете. А впереди было целое лето, окончание школы и поездка в город, которая могла изменить все.