Сегодня, 18 апреля 2025 года, состоялся один из лучших концертов месяца: на сцене филармонии для нас сыграли Третий концерт Рахманинова и его же «Остров мертвых», а так же знаменитые «Пинии Рима» Отторино Респиги.
Концерты такого рода – слишком редки для того, чтобы не обращать на них внимание. Достаточно сказать, например, что сегодня мы имели нечастую возможность услышать на большой сцене игру Гульнары Курамбаевой, пианистки, которую,(как я выяснил сегодня), незаслуженно мало знают; ее игра стала важным событием в нашей музыкальной летописи.
В первом отделении концерта – великий и ужасный Третий фортепианный концерт Сергея Рахманинова. Эверест фортепианных концертов, поле боя величайших пианистов, знамя великих побед и поражений для пианистов, которым суждено или не суждено стать великими.
Третий Рахманинова, вероятно, один из известнейших и сложнейших концертов мирового репертуара, наряду со Вторым Рахманинова же, Первым Чайковского, Вторыми Брамса и Сен-Санса. Рах-Три – так его называют на Западе, с ужасом подступаясь к его покорению. Многим знакомы душераздирающие сцены из фильма «Блеск» (первый «Оскар» Джеффри Раша), где именно Рах-Три сводит с ума музыканта – вполне историческое событие, почитайте. Третий Рахманинова – это этап, рубеж, экзамен; это - синедрион, форум, майдан; это - лобное место, эшафот, кафедра в церкви. Это весы пианиста – на которых все будет взвешено, измерено и оценено.
Именно эту глыбу сегодня вынесли на суд публики наш симфонический оркестр под управлением Каната Омарова и солистка – Заслуженный деятель Казахстана Гульнара Курамбаева.
Третий концерт Рахманинова написан в 1909 году, в пору расцвета творчества композитора. Позади годы депрессии и поисков в форме, забыты многословность, велеречивость и претенциозная философичность. Музыка этого концерта льётся свободно и просто. Рахманинов в очередной раз показывает свое мастерство непревзойденного мелодиста: яркие и выпуклые темы могут звучать минутами, все более захватывая воображение и обостряясь; острота высказывания мелодии главной партии с первых тактов щемит сердце в невыносимых тисках – это и мечта, и обыденность и разрыв меду ними.
В этом начале Гульнара Курамбаева стартует с демонстрации своего главного достоинства пианиста – работе над звуком. Её меццо-пиано и меццо-форте чрезвычайно выразительны, нюансировка показывает большое мастерство, плод работы над каждой фразой. Эти первые такты очень важны: их надо сыграть так, как будто ты подсекаешь рыбу – слушателя в зале, - и дальше полчаса вываживаешь его, чтобы в финале вытащить на берег – задыхающимся и изнемогшим.
Партитура оркестра при этом – очень плотная, пространство звучит во всех горизонтах, и Канат Омаров с эти замечательно справляется.
Обширная каденция первой части дает нам насладиться игрой солистки в незамутненном виде – со всеми нюансами и техническими приемами.
В оркестровой партии многочисленные соло духовых – плюс солист, и эти места звучат превосходно, хотя иногда кажется, что в таких фрагментах соло духовых местами выпячивается – возможно это проблемы акустики зала?
Во второй части концерта диапазон звучания достигает максимума, часто силами всего лишь солиста и струнной группы, необычайный эффект, прочувствованный музыкантами: ткань мира начинает звучать в каждой точке своей четырехмерности пространства-времени. В этой части хорошо видна преемственность от Римского-Корсакова – его звукопись, мастерское использование красок оркестра. По существу – вторая часть концерта – торжество звука в его музыкальном понимании.
Роскошный и безумный финал концерта – это марафон, марш-бросок на выживание. Техническая сложность и эмоциональная напряженность музыки приближает к инфаркту, это какая-то эпическая битва слабого человека против всей вселенной, в которой человек или сломается, или каким-то неожиданным чудом победит.
Курамбаева – рассчетливый и умный пианист. Силы экономно сберегаются. Она не тратит своих эмоций на страдания за роялем, движения ее рук строги, скупы и академичны. После концерта привелось слышать дилетантское мнение что не хватило эмоциональности, но это мнение людей, которые ждут от артиста шоу, закидывания рук, наскакивания на клавиатуру и драматических жестов. Курамбаева играет очень благородно, в хорошем смысле по-старому; ее эмоции – в звуке, а не в жесте. Но мы-то видим, чего ей стоит этот концерт: люди в зале от психологического истощения худеют на 1-2 килограмма, пианистка за роялем - и того больше. Такие вещи не передашь словами, только великой музыкой и великим трудом; за этими большими чувствами стоит еще большее напряжение, которые люди на сцене транслируют в зал, и в первую очередь – солист.
В Алматы я видел, как Владимир Крайнев в финале Рах-Три падает в полуобмороке на руки Абдрашеву; как Мацуев в этом же финале в своей фантастической манере вбивает последние такты под дирижирование Гергиева. Сегодня я видел пианистку, которая до последних тактов показывала настоящий мастер-класс, не меняясь в лице, не сходя с дистанции, держала огромный зал на кончиках пальцев в таком психологическом напряжении, оборвав которое многие с трудом приходили в себя и выражали свой восторг, забыв приличия. Мы видели ее истощение во время аплодисментов, и это – неоценимый дар нам всем, сидящим в зале.
Возможно, в сегодняшнем исполнении в некоторых местах не хватало концертной мощи и блеска, что во многом опять же списываю на плохую акустику зала, зато исполнение Гульнары Курамбаевой само по себе осталось целостным феноменом, очень индивидуальным прочтением произведения, в котором на первое место выступило качество звука, цветопись, нюансировка и огромный внутренний психологический накал. Это было во всех отношениях замечательное, редкое исполнение.
Вторая часть концерта порадовала и ошеломила своими событиями.
Были исполнены две симфонических поэмы – «Остров мертвых» Сергея Рахманинова и «Пинии Рима» Отторино Респиги.
«Остров мертвых» написан почти одновременно с Третьим концертом, но это совсем другое произведение по своему музыкальному языку. Во-первых, источником вдохновения послужила живопись – одноименная картина Арнольда Бёклина; это характерная черта музыкально импрессионизма, что выразилось и в композиторской технике. Язык высказывания этого произведения гораздо более современный, чем в Третьем концерте.
Жанр симфонической поэмы был придуман в середмне XIX века Листом, и с первых дней своего существования подразумевал програмность. Произведения в этом жанре – вполне конкретные музыкальные картины с однозначным, часто детально описанным содержанием. Так и Рахманинов музыкально описал картину Бёклина.
В мрачном море есть остров – отвесные скалы с трех сторон, со строны моря приближается лодка (та самая, харонова), между скалами лес темных высоких кипарисов. За островом встает заря. В таких картинах каждый может увидеть свое и испытать собственный чувственный опыт. Картина во многом подражает Густаву Доре и даже Каспару Фридриху – очень много символизма, готичности, и, конечно – апологии смерти.
Рахманинов пишет удивительную импрессионистскую музыку. Необычен размер – 5/8, причем блоки внутри такта группируются то 2+3, то 3+2, и это начинает волновать с самого начала. Картина движения моря, или может, метаний души?
De profundis, «из глубины», (как в 129 Псалме), начинает взывать автор к слушателю. Хтоничесоке шевеление непознанного, бурление глубин нарастает в огромной динмаической вилке. Рахманинов уверенно писал об этом произведении, что «сначала- смерть, потом – жизнь», но жизни я здесь не услышал. Все мелодии зациклены на ставшем мифологичном мотиве из секвенции Dies Irae - музыкальном символе смерти в западной культуре, бесчисленное количество раз используемом композиторами, начиная от симфоний и заканчивая комьютерными играми. Очень точное попадание в готичную образность той эпохи: вспомним первые опыты кинематографа, «Дракулу» ирландца Стокера, предвосхищение Лавкрафта.
Очень напряженный образ смерти в неторопливом темпе – напоминает некоторые места Восьмой, военной симфонии Шостаковича: некое потустороннее свечение душ, исходящих из тел.
В этом исполнении необходимо отметить отличную динамику оркестра, гораздо более выверенную, чем в первом отделении. Удались вагнеровские краски меди, соло скрипки и гобоя. Большая удача оркестра. Орекстр и дирижер - брави!
Закончило вечер совершенно ошеломляющее исполнение «Пиний Рима» Респиги.
Одно из самых известных произведений итальянского симфониста, поэма «Пинии Рима» входит в так называемую «Римскую трилогию» - «Фонтаны», «Пинии», «Празднества».
Пинии – это такие здоровенные развесистые субтропические деревья, похожие на наши сосны. Возможно, вы видели их в Грузии, Турции, или в других местах Средиземноморья, и даже фотографировались под ними. Они прекрасны.
В этой поэме четыре раздела, превращающие ее в своего рода небольшую симфонию; небольшую по времени, но никак не по замыслу и техническому исполнению.
Респиги – симфонист огромного дарования, ученик Римского-Корсакова, Феруччо Бузони и Макса Бруха. Его роскошный, неописуемо красочный симфонизм вполне раскрыт в поэме «Пинии Рима».
В четырех разделах «Пиний» использованы все возможные и невозможные краски оркестра: тут и челеста в первой части – игрищах детей у пиний виллы Боргезе. Перекличка медных и деревянных духовых, много соло инструментов, партитура невероятно богатая и насыщенная с первого такта. Огромная группа ударных и клавишных, гонг и орган во втрой части – глухой и глубокий бас – тут нам показывают знаменитые римские катакомбы; медь поет средневековый хорал.
Арфа, фортепиано, челеста в третьей части – ноктюрн на пределе пианиссимо, которое замечательно дает оркестр. Это ночь и пинии на холме Януса, двуликого бога. Здесь изощренный ум Респиги показывает что все средства большого симфонического оркестра уже исчерпаны - и (невероятно для музыки 100 лет назад!) - он включает грамофонную запись ночного пения соловья! Это сейчас мы привыкли к разным технологическим кунштюкам, а тогда за такие новшества композитора освистали!
И совершенно гасящий волю финал – грандиозный марш. Нам стыдливо озвучили, что эта часть зовется «Пинии в бурю» - и многим было достаточно этого пасторального описания. Блаженны несведущие, ибо вам весело хлопать в ладошки после концерта. Ибо оглушил вас блеск и мощь финала, и буря труб с балкона удивила и потрясла вас. Блаженны незрячие, ибо проходят мимо ужаса жизни с неразбитым сердцем.
Последняя часть «Пиний Рима», по замыслу Респиги, рисует грандиозное вхождение римских легионов в Рим по Аппиевой дороге, дороге распятий. По словам композитора – это должно быть исполнено так, чтобы тряслась земля, именно для этого на балконе шесть труб – в оригинале ревущих древних римских буцин, военных медных рогов. С первых тактов этого раздела в мозгу проносится – какая же это буря? Это марш!
Вы можете представить, что происходило в Риме и во всей Италии в 1925 году, когда Респиги писал свои «Пинии» и их финал?
В 1922 году дуче Муссолини во главе 40-тысячного отряда своих чернорубашечников исполнил свой "Марш на Рим", и вошел в Вечный Город, и захватил власть. Легионы с фасциями – как и две тысячи лет назад шагают по Аппиевой дороге. Эта метфора настолько прозрачна, что даже не метафора.
И к стыду, мы понимаем, что это не изображение безжалостной машины, которое карикатурно изобразит Шостакович в Седьмой симфонии через несколько лет. Это настощее ликование, имперская гордость, это искренний гимн новой Италии, апофеоз Империи, которая во всемирном катаклизме Второй Мировой через 20 лет в очередной раз рухнет под своими обломками, и похоронит самое себя и свой народ.
Фашизм Респиги – тема обсуждаемая давно. Нет никаких свидетельств его поддержки режима Муссолини. Но мы слышим этот финал. Мы знаем что его карьера достигла пика при дуче, его идеи глубоко национальной музыки – это прямо спонсируемые режимом идеи. Мы знаем – что «Пинии Рима» - любимая музыка Муссолини, как «Тангейзер» - любимая музыка Гитлера. Да, Респиги не был откровенным фашистом, как, например, Пьетро Масканьи, автор «Сельской чести». Но этот финал «Пиний» 1925-го года,... но этот финал «Пиний» 1925-го года…
Мы оставим на суд истории деятельность или бездеятельность Респиги, Рихарда Штрауса, Карла Орфа и Герберта Караяна. Их оправдывает (но и обвиняет) их музыка. Можем ли мы винить творца в невероятном шторме и подьеме национального чувства в первые годы подобных режимов? Вправе ли мы оголтело отменять крупное искусство впоследствии, когда все во всем разобрались? А тем более сейчас, когда никто ни в чем не разобрался?
Сегодняшний финал концерта совершенно ошеломил и не оставил сил аплодировать. В очередной раз великое искусство поставило перед нами такие вопросы, на которые трудно ответить. Тогда, как и сейчас – творцы чувстовали преддверие грозных времен. А кто мы в эти времена? Слушатели в зале?
Впрочем, я видел радостную публику, ошарашенную блеском и грандиозностью звучания, большими музыкальными идеями, ревом труб с балкона. Публики, не задающей вопросов всегда много. И это пугает.
Да, сегодняший концерт сильно расчесал нервы. А разве не за таким наслаждением, не за этим искусством ходим мы в концертные залы? Даже самое прекрасное искусство при правильном употреблении – стресс, и в этом его исцеляющая сила.
Слушайте хорошую музыку, - и увидимся в концертном зале!