Воспоминания о финском аде
11 АПРЕЛЯ МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ ОСВОБОЖДЕНИЯ УЗНИКОВ ФАШИСТСКИХ КОНЦЛАГЕРЕЙ
80 лет назад, в 1945 году, были освобождены все концлагеря в Германии, в странах-союзниках и на оккупированных территориях России.
31 августа 2001 года Германия перевела в Сбербанк России 835 миллионов немецких марок для выплаты компенсаций живущим в России бывшим малолетним узникам фашистских концентрационных лагерей Великой Отечественной войны. Это был, безусловно, жест доброй воли.
В то время в нашей стране проживало около 330 тысяч потенциальных получателей компенсации. Средства, выделенные правительством Германии, не смогли компенсировать страдания, потери и приобретённые хронические болезни. Заболевания, в основном поразившие желудочно-кишечный тракт и нервную систему, что передаётся генетически последующим поколениям.
Стало много недовольных и завистников из других категорий детей войны. Это жившие на оккупированной территории и те, кто не попал в зону боевых действий.
Люди, пережившие годы войны (вне концлагерей) стали говорить, что эти семьи специально не эвакуировались, в лагере было хорошо, и если снова будет война, они тоже туда поедут.
Да, всем было трудно, страшно, голодно. Но это была СВОБОДА. Можно было выращивать овощи и злаки, ходить в лес за грибами и ягодами. Делать заготовки питания на зиму, держать какую-то скотину. Собирать травы для чая и лечения. Всего этого за колючей проволокой, под охраной, не сделаешь.
Родилась моя мама, Лидия Васильевна Шадрова, 7 ноября 1931 года в селе Усланка Подпорожского района Ленинградской области, второй дочерью в семье речника Сучкова Василия Александровича и портнихи Клавдии Ивановны (в девичестве Акинфовой).
При объявлении о нападении Германии на нашу страну, мой дедушка, Василий Александрович, пошёл воевать добровольцем, было ему 39 лет. Патриотизм сводился к тому, что он оставил больную жену с четырьмя детьми дома, не отправив в эвакуацию, думая, что война продлится недолго, как и финская 1939-1940 г. При прощании, на удивление, Клавдия не плакала, была как отрешённая, а Василий ей говорил: «Не горюй – скоро вернусь. Финская – видишь, как скоро закончилась, а эта – ещё быстрее». Мать возражала: «Тебе давали бронь – мог бы работать на пароходе». Отец: «Не могу, Клавдия, когда враг у порога! Или грудь в крестах или голова в кустах!»
В первый год войны немецко-финские войска ценой огромных потерь оккупировали часть Карело-Финской ССР и вторглись в пределы Ленинградской области. Согласно плану финского генерального штаба во главе с Маннергеймом, финские войска перешли в наступление в сентябре 1941 года между Ладожским и Онежским озёрами на Карельском перешейке, чтобы соединиться с немецкими войсками в районе Ленинграда и на реке Свири.
Из воспоминаний мамы: «…В эти дни мимо Усланки день и ночь шли, ехали эвакуируемые мирные жители. По Свири проходили, не останавливаясь, баржи, переполненные людьми.
Затем наступил черёд эвакуации наших односельчан, соседних сёл и деревень – Киновичи, Мандроги, Тостое, Осиевщина, Плёсо, в которых оставались старики, женщины и дети. Эвакуироваться далеко нам не пришлось, враг наступал по пятам».
Когда в Усланке пролетела весть, что враг в Михайловском, в 12 километрах от нас, деревня пришла в движение – всё загудело и задвигалось. Срочно грузили на телеги нехитрый скарб – посуду, еду, одежду. Наша мама, в состоянии шока, схватив кружку с яйцом и одежду мужа, с дочками: Жанной 12-ти лет, Лидой 10-ти лет, Аллой 5-ти лет и грудной Люсенькой села на телегу. Поздно вечером двинулась наша подвода, проехали 6-7 километров до деревни Скуратово Важинского сельсовета и остановились на ночлег в доме Тураевых (ныне улица Северная, дом 2). Дальнейший путь эвакуации предстоял вверх по Свири на баржах, но они, переполненные, не останавливались, проходили мимо, несмотря на крики и проклятия оставшихся на берегу людей. Утром снова двинулись в путь уже на лодках через устье Важинки и вдоль по Свири до пристани.
И вдруг кто-то крикнул: «Фашистские танки!» Все обернулись и увидели на Рачковой горе (в конце Важин, где был дом Рачковых), танки с немецкой свастикой. Ох, что тут началось! Вся скопившаяся в несколько сотен толпа закричала, заорала и стала рассыпаться.
В это же время внезапно загорелись пристанские помещения, склады, дома – начался пожар. А тут ещё начался налёт фашистских самолётов. Кто-то скомандовал: «Ложись!» Начался обстрел нашей лодочной колонны и уходящих в леса людей.
Мы сели обратно в свою лодку-челнок и приплыли к левому берегу Свири, чтобы спрятаться в лесу. Мама взяла на руки Люсю, Жанна вела Аллу. Вскоре всё стихло. Самолёты улетели, все люди куда-то исчезли, и мы в лесу оказались одни. А день был ясный, солнечный. Пели птицы, куковала тревожно кукушка, и нам, детям, было непонятно, почему мы здесь. Куда идти, где люди – мать не знала. Она со старшей Жанной приняла решение идти на разведку в сторону севера. А нас, – меня оставили за старшую, – вывели на тропинку и запретили уходить, чтобы не заблудиться. Прошёл час, другой. Начинало смеркаться. Младшие сестрёнки уснули, а я стала кричать: «Ма-ма, ма-ма…» И вдруг слышу в стороне: «Но-о, но-о…», – правя лошадью, оказалась перед нами женщина. Спросила: «Кто вы, чьи?» Я плакала и нехотя отвечала. Пока она расспрашивала, вернулись наши родные. Радости было не высказать. Ночевали мы уже в лагере беженцев в лесу, куда нас привезла неизвестная женщина. Здесь обосновались в основном жители Важинских деревень правого берега Свири. Она вручила нас какому-то мужчине по фамилии Сенькин. Он помог маме построить шалаш из хвойных веток и доставить наши вещи с берега. Началась в лесу прямо-таки «партизанская» жизнь. Пристанище беженцев разместилось между двух холмов, которые надёжно защищали от холода и войны. Управляли лагерной жизнью статные коренастые старики. Большинство населения составляли женщины разного возраста и дети. Тут же паслось стадо коров. Были лошади, собаки. Представление у старших было такое, что оккупация – явление временное, скоротечное. Пройдёт неделя, другая – вернутся наши, и все разойдутся по своим домам. Утром вставали рано, было холодно и сыро. Спали на еловых ветках, сложенных на земле. Я с мамой как-то утром пошла на родник, и вдруг высоко в небе пролетели наши самолёты. Мы их узнавали по гулу. Через несколько минут началась перестрелка. Мне стало страшно, а мама в таких случаях всегда говорила: «Пронеси их, Господи! Это наши голубчики».
Прошло несколько дней, примерно десять. Вдруг утром раздался нарастающий собачий злобный лай. Все в лесу спали, а может, притаились. Внезапно донеслась чужая непонятная речь, с выделением слова «русс». А затем громко в рупор предупреждающе произнесли: «Эй, русские, выходите, отправляйтесь в свои деревни. Кто не будет нам оказывать сопротивление, будут жить хорошо». В ответ не послышалось ни звука. Повертелись вокруг лагеря и умчались на мотоциклах. Видимо, это была небольшая группа солдат. После этого все зашевелились, утвердившись в оккупации. Мать пошла в соседнюю землянку к деду Сенькину и узнала, что выдали нас коровы, ночью они ушли в деревню Кезоручей. Там были белофинны. По следу стада определили наше местонахождение. После короткого Совета старейшин было объявлено о необходимости возврата по своим деревням.
И вот мы уже в пути. До Кезоручья шли 5-6 километров. Сразу нашли свою лодку на том же месте с частью оставленных вещей, (в то тревожное время они никому были не нужны).
Уселись в лодку, а по реке шли гонки (сцепленные брёвна – лес, который не успели сплавить). Мама стала грести и попала между брёвен, лодку стало зажимать, она испугалась, детей поставила на гонки, а лодку с ней подхватило течение и понесло. Мы со страху стали кричать, боялись, что все утонем. Жанна на руках держала Люсю, а я держала за ручку Аллу. Жанна переступала с гонки на гонку, а мы с Аллой перепрыгивали потоки воды между брёвен. Гонки, казалось, тянулись бесконечно, а вокруг ни души. И вдруг с противоположного берега отчалила лодка с солдатом. Когда она стала видна ближе, мы разглядели, что это не наш солдат… Мы испугались и притихли. Мама оцепенела (позднее, вспоминая, говорила, что думала: её убьют, а детей, может быть, не тронут). Ничего этого не случилось. Вражеский солдат молча погрузил наше семейство в свою лодку, переправил на другой берег устья Важинки в деревню Скуратово и отвёл в двухэтажный дом (дом семьи Петра Борисова, сейчас проживает его внучка Ирина Васильевна Фёдорова со своей семьёй). Солдат-повар накормил вкуснейшим гороховым супом с тушёнкой, наблюдая за нами, смотрел задумчивым и печальным взглядом. Оставив нас в комнате, принесли охапку сена и велели никуда не уходить. Немного погодя началась стрельба, все финские солдаты выбежали из дома. В окно мы увидели кругом врага – левобережные деревни Устье и Ребячье заполонили только что прибывшие пехотные части. Начали стрелять зенитки, рядом в поле загорелась рига. Дом начало трясти, стёкла в окнах, казалось, лопнут. Вокруг всё сверкало и гудело. Земля дрожала.
Мать сказала: «Собирайтесь, бежим подальше от этого страшного места, благо уже темно!»
Мы в потёмках пробрались в сенях к выходу и задворками вышли на просёлочную дорогу, которая вела в Усланку. В суматохе мы сразу не заметили, что Аллочка идёт в чулках (ботинки, видимо, разула, собираясь спать). Возвращаться было опасно, и мы продолжили путь.
Когда подходили к Рачковой горе, нас окликнула женщина. Мама очень обрадовалась, что кто-то ещё есть на этом берегу. У неё мы переночевали, утром она нам дала по белому сухарю и налила чаю. Дала Алле боты не по размеру, и мы двинулись домой.
За две-три недели нашего отсутствия деревню было не узнать. Хозяйничали уже фашисты на свой лад. Усланка была начисто разграблена и разбита. Помню, среди деревни, в устье реки Усланки стояла красивая церковь. Она была всегда закрыта и содержалась как архитектурное здание со всем её убранством, старинными книгами и иконами. На окнах были ажурные кованные решётки, а за ними бархатные шторы. Церковь обрамляла чугунная ограда. При нашем возвращении она была раскрыта и всё убранство вывезено и уничтожено. Жителей были единицы, оккупантов не было. Избы стояли понуро, кое-где сломаны стёкла в рамах. Окна и двери в домах раскрыты. Куры летали, петухи кричали, собаки выли, немногочисленный скот гулял сам по себе. Жутко было при виде необычной деревенской жизни, всюду пусто и уныло, даже Свирь казалась угрюмой, с тёмной и холодной водой. Все многочисленные родственники сумели эвакуироваться из Усланки. Только мы, пять человек, попали в такое безвыходное положение, затерялись в лесу, отстали от своих, как подбитые журавли, от своей стаи. Будучи взрослой, я не могла слушать песню Марка Бернеса «Журавли» со словами «…летит по небу клин усталый...», всегда плакала, вспоминая всё то горькое, что выпало нам на долю, сёстрам в возрасте от двух до десяти лет с больной матерью.
В своём доме мы поселиться не могли, были сломаны стёкла в окнах, а вещи разграблены. Мы поселились в соседнем доме брата мамы Ивана Ивановича Акинфова. Его семья эвакуировалась.
Недолго пришлось пожить дома. Через неделю ввалился карел-переводчик и объявил приказ оккупантов: «В течение 30 минут убираться из дома и выходить на дорогу. Придёт машина и отвезёт вас в Карелию. Вещи не брать, все будут сыты и одеты». Мать не поверила и взяла не развязанные тюки с бельём. Прибывшие финны устроили в нашем доме штаб.
Мы снова покинули свой дом, но уже надолго – на три страшных года пребывания в концлагере «Ильинское» на территории Карельской АССР.
Когда привезли в лагерь, это место оказалось огорожено колючей проволокой с дозорными на вышках, на территории его стояли двухэтажные бараки, поодаль будка уборной. Бараки были уже переполнены, встретились знакомые лица.
С первых дней жизни в этом чаду начался голод, выдавали хлеб – 100-150 граммов. Наша семья состояла из пяти человек, хлеб выдавали на четверых. Я спросила у мамы: «А на кого не дают?» Она ответила: «На тебя…»
Место лагеря находилось у бывшего совхозного поля у леса. Был конец сентября 1941 года, собрали капустные листья, перекопали землю с оставшейся картошкой, в лесу была клюква. Вскоре снег укутал всё белой пеленой, начались морозы, потянулись долгие однообразные дни. Началась борьба за жизнь, кто был силён духом, выжил, а кто – нет, тот погиб.
Была тяжёлая холодная зима 1942-1943 годов. Мы второй год находились в Ильинском концлагере. Из всего того, что переживали узники, самым страшным был голод. Он косил всех подряд – и старых и малых. Особенно страдали дети, они почти не вставали с коек – еле передвигались, бегать не могли, играть было не во что, да и не хотели. Нормы пропитания для нетрудоспособных, как в нашей семье, были те же, что и в 41 году – 100-150 граммов на человека. Мама наша работать не могла, она всё время болела. Все вещи, которые были взяты с собой и имели какую-то ценность, были выменяны ещё в первый лагерный год. Любая вещь обменивалась у местных деревенских карелов на буханку хлеба. Все карелы жили на свободе, они приравнивались к белофиннам. Финская политика была такова – разделяй и властвуй! Все другие национальности и народы, не успевшие по различным объективным причинам эвакуироваться, слонялись в лагере. Трудоспособные принуждались к работе на финнов и немцев.
Иногда даже увеличивали паёк хлеба или давали баланду – воду с овсяными хлопьями.
Осенью и весной разрешали перекапывать картофельные поля следующим образом: сгоняли определённые группы пленных женщин. Дети даже под конвоем из лагеря не выводились. Иногда женщины убегали из-под конвоя в ближайшие деревни, заходя в избы к карелам с просьбой милостыни для детей. Затем незаметно пристраивались к своей группе пленных. Это было в первый год войны. К зиме 1942 года территорию концлагеря обнесли колючей проволокой и на определённом расстоянии поставили сторожевые вышки, где несли караул финские солдаты-каратели. Взрослым стало не выйти за пределы лагеря. Некоторые смельчаки-мальчишки пробирались в поисках съедобного, или, на худой конец, что-нибудь украсть. Уходили рано утром в темноте и приходили затемно. Тьма была кромешная. Электричества не было. В бараках у некоторых узников были коптилки-керосинки или горела лучина. Сторожевая охрана имела карманные фонарики. Верными помощниками охранников были сторожевые собаки.
Однажды я и девочка из нашей деревни Усланки, Нюра Романова (в советское время она работала на СЭЛК-Свирском энерголесокомбинате) с мамой (Ольгой Романовой), решились пойти «под проволоку» с группой мальчишек. Весь день мы бродили по деревням за 5-6 километров от концлагеря. Ходили из дома в дом, выпрашивая куски хлеба или картошку, помогали жителям в домашнем хозяйстве – чистили снег, убирали дрова, носили воду… За это люди давали нам что-нибудь съестное.
Одеты лагерники были так, что нетрудно было догадаться, откуда мы. У меня на голове был повязан серый платок, на ногах сапоги 40-го размера, огромная ватная фуфайка, под ней противогазная сумка, в неё складывалось всё, что можно съесть – хлеб, сухари, картошка, картофельные корки, лепёшки, каша, жмыхи, отруби и другая снедь, которую можно выпросить или найти.
Когда сумка была полной, я с чувством выполненного долга направлялась в зону лагеря, где ждали меня мама и сёстры. Нередко на пути попадался патруль. Наш вид у них обычно вызывал подозрение. Они, к примеру, спрашивали: «Kenen sina titte?» («Чья ты девочка?») Я отвечала: «Mina on carelanen titte!» («Я девочка из Карелии»). Солдаты смеялись, задавали ещё вопросы, куда иду или где живу. Я называла соответствующую деревню, где только была или куда направляюсь. Иногда проходила мимо концлагеря, чтобы показать, что я действительно из соседней деревни.
Я с женщинами и детьми стала постоянно бегать «под проволоку» в местные деревни, просить милостыню. Нас скоро заметила охрана. Мальчиков и женщин били плётками, девочек не трогали. Был случай: я с мамой и Жанной отправилась в путь за съестным. Нас настигли финны с собаками, мы спрятались у какого-то дома за досками, было страшно, простояли там полдня. Вечером в лагере маму избили плёткой. Больше мать и сестра не пошли. А я каждое раннее тёмное утро, разбуженная мамой, бежала под покровом ночи, пролезая под колючей проволокой. Выучила карельский бытовой язык, знала, в каких домах подают, в каких – нет, где постояльцы финны, где немцы, где собаки. В эти дома заходить было бесполезно и опасно. Бывали удачные дни. Например, один финн-повар, смеясь, мне прямо в сумку навалил овсяной каши. Другие дни бывали скудные, я приносила один-два кусочка хлеба и велела маме отдать их младшим сёстрам Алле и Люсе, дуясь на Жанну, что та не ходит со мной. Взрослой я поняла, что не каждый человек может решиться на походы из плена.
Сколько раз была я замеченной постовыми солдатами с вышек, при их выстреле падала в снег, через несколько минут бежала снова и опять, падая при очередном выстреле, затихала. Почему-то в меня не попадали или просто пугали. Домой, в свою тюрьму, надо было прибыть вовремя на вечернюю перекличку. Ни одна попытка вернуться обратно «под проволоку» не удалась успешно. Охрана засекала и начинала строчить из автомата. Приходилось шарахаться обратно за пределы «опасной зоны», пережидать определённое время за деревенскими избами, которые были недалеко от проволочных ограждений. Затем ползком по снегу добиралась до лазейки. Только переползёшь на территорию лагеря – уже в безопасности. Как-то опоздала, а мама сказала, что дочь пошла в туалет. И, о чудо, я успела к окончанию сверки. Если пленного не оказывалось в перекличку – били плёткой.
С наступлением лета похождения «под проволоку» прекращались из-за белых ночей.
Наступило лето 1943 года, ежедневно хоронили пленных, больше всего умирали дети и старики. Участились попытки к бегству из лагеря военнопленных, их было немного, работали они в пекарне финского гарнизона.
И вдруг раздался слух, что из лагеря убежал военнопленный солдат, у которого, по стечению обстоятельств, здесь же находилась семья: жена и дочь шести-семи лет. Жена вскоре умерла, а девочка осталась. Этот солдат тайком насушил мешочек сухарей и в одну из летних ночей исчез вместе с дочкой.
В лагере все потихоньку радовались каждому побегу, а этому особенно. Но радость была недолгой. Через недели-полторы привезли беженцев обратно. Отца расстреляли, судьба девочки неизвестна.
Вскоре рабочие этой пекарни, тоже пленные, наши солдаты, совершили очередной побег и тоже неудачно. Их выследили немецкие овчарки. Я увидела их мёртвые, окровавленные тела, лежащие на тряпье. Над ними тихо плакали и причитали женщины.
Финны любили чистоту, заставляя обессиленных женщин всё мыть и чистить до блеска. Раз в десять дней узникам устраивали баню, закрывали в парилку до полусмерти. Одежду бросали в специальную камеру и нагревали до высокой температуры (стерилизовали).
Отопления не было. В основном люди лежали – от немощи и безделья, работоспособных заставляли работать. Я, когда не будили меня в поход по какой-то причине, злясь, считала сучки на потолке, отвлекаясь от голода.
Однажды я тяжело заболела. Была без сознания несколько дней и положена в комнату для умирания. Судьба свела с врачом Н. И. Тимониным, попавшим в плен. Он лечил детей и взрослых, русских и финнов. Удалял зубы, делал небольшие операции, лечил все заболевания. Мама отдала ему всю одежду папы, нечаянно захваченную из дома.
В начале 1944 года финны взяли Жанну и меня нянчить Райли и Валли, детей финского военачальника.
26 июня 1944 года рухнули решётки финских концлагерей. Лагерные ворота распахнулись. Охрана исчезла. Бывшие узники ещё оставались в лагере, не зная, как добраться домой.
Наконец нас отвезли в родную деревню. Усланка встретила неприветливо. Был страшный голод. Стали влачить своё существование…»
Лариса Шадрова