Наступала осень, интернатура была закончена, время от времени я звонила в облздрав.отдел, узнавала на счёт ординатуры. И вот в один из дней зам. начальника облздрав.отдела мне ответила,что пятнадцать мест Москва выделила для ординаторов невропатологов, но двенадцать мест деканат постдипломного обучения отдал на коммерческих условиях Бурятии, и оттуда приедут врачи на обучение, остальные три места уже заняты. Настроение моё было в то время подавленное, работу в Томске было искать бессмысленно, ибо всё места в клиниках и больницах были забиты и не помогал даже блат, которого у меня не было. Комнату в общежитии надо было освобождать. Делать нечего, пришлось перебираться к родителям в село за сто километров от Томска, окружённого тайгой. Перебравшись в родительский дом, и освоившись там стала думать, куда бы мне устроится работать. В селе был большой интернат или как его называли Ш.П.И. Шегарский психоневрологический интернат.
- Ну почему бы не поработать здесь: - Подумала я, и пошла на приём к главному врачу, чтобы обсудить этот вопрос.
- Невропатологи нам не нужны. - Сразу же ответил мне глав.врач интерната.
- А вот в психиатрах есть нужда, психиатров нам не хватает, хотите дам направление на переспециализацию. Я попросила время на обдумывание, и после недолгих раздумий решила, ну почему бы временно не поработать психиатром. А через год опять попробовать поступить в ординатуру. И взяв направление поехала на переспециализацию.
Вернувшись через четыре месяца я приступила к работе психиатра. За это время мне отремонтировали кабинет, замечательно его обставили, и вручили мне ключ. Я была довольна, свой уютный кабинет, что может быть лучше. Принесли мне огромную стопу историй болезней, для ознакомления , и я с интересом погрузилась в мир шизофрений, паранойи, маниакальных психозов, бредов, галлюцинаций, и прочих психических нарушений. Каждая история болезни можно сказать жизнь конкретного человека. И тут началось. Дверь кабинета почти не закрывалась.Больные заходили то по одному, то сразу по несколько человек. То что-то требуя, то рассказывая какие-то истории, явно бредового содержания. Я старалась отвечать что-то на их вопросы, но все мои разъяснения, попытки как-то что-то устаканить, чтобы они покинули кабинет имели слабый эффект, они уходили и тут-же возвращались, уже с другими вопросами, или требованиями. Я была в растерянности,
- А как же вообще с ними решают вопросы, если они не воспринимают никакие доводы и не хотят покинуть кабинет, и тут же возвращаются?
- Доктор, у меня загибки болят, помогите:
- Какие ещё загибки? - Недоумённо спросила я.
- Вы не знаете что такое загибки? Какой же Вы тогда доктор? - Возмущался больной.
- Ну Вы покажите Ваши загибки, я тогда и буду знать. - Ответила я. И больной показывая на коленные суставы отвечает.
- Ну вот же они, загибки, как можно не знать таких простых вещей. Осмотрев его суставы я спросила у медсестры,
- А что,терапевта нет в интернате?
- Нет,всё назначают психиатры.- И тогда я поняла, что знаний психиатрии здесь мало, раз придётся ещё и соматические болезни лечить. Медсестра властным и непререкаемым тоном выпроводила всех замучивших уже меня больных из кабинета.
- Как это она так ловко, - Подумала я. А я полдня пыталась выпроводить больных, выслушав немало бредовых идей, необоснованных, как я выяснила, жалоб и требований.
- Да,надо тоже научиться так с ними разговаривать, а то не ровен час и сама сюда попаду с какими-нибудь завихрениями.
- Вдруг в дверь заглянула красная физиономия и заговорила:
-Врач, кабетки,дай, кабетки дай, кумпол болит -И появилась ещё рука и постучала по голове.
- Заходите - Сказала я. Больной зашёл, я измерила давление, давление было нормальным, написав чтобы ему дали таблетку цитромона, отправила больного к медсестре на второй этаж в процедурный кабинет. Но минут через десять он опять вернулся и в дверном проёме появилась его голова.
- Врач, кабетки дай, кабетки дай, - Как заезженная пластинка твердил он одно и тоже.
- Да что же это, Ира не дала что-ли ему таблетку - Возмущённо подумала я, и пошла в процедурный кабинет:
- Лариса Ивановна, да это же Слуцкий, он всегда таблетки просит, хоть тонну ему этих таблеток дай, он всё равно будет твердить одно и то же. Не обращайте внимания. И Ира позвала санитара, сказав чтобы он от моего кабинета всех больных развёл по палатам, и наблюдал за тем чтобы меня не доставали.
- Я с утра всегда докладываю, что и как, кто заболел, у кого состояние сменилось. Ваше дело, обход сделать и осмотреть тех о ком будет доложено. В течении дня я тоже доложу о каких-то изменениях. А то если Вы станете весь их бред выслушивать, Вас тут надолго не хватит. Я вернулась в кабинет, под дверью никого не было. Обрадовавшись тишине, я снова погрузилась в истории болезни. И вдруг подскочила от резкого и громкого удара кулаком по столу, предо мной стоял пожилой мужчина, зашедший незаметно.
- Не имеете права меня здесь держать! Я реабилитированный! -Г невно закричал он, я непроизвольно вздрогнула от такого резкого крика, растерялась, не зная что ответить.
- Я разберусь. - Ответила я.
Вы идите к себе, а я разберусь, как Ваша фамилия.
- Резников, - Ответил больной.
- Никуда я отсюда не уйду, пока Вы не разберётесь - От растерянности я не знала что делать. Послала за Ирой. Ира вошла, уверенным, командным голосом
- Резников, иди к себе в палату, все знают, что ты реабилитированный, ты не у докторов требуй, а родственников доставай, которые тебя сюда определили, они тебя сдали, они только и могут тебя забрать.
- Саша,- Крикнула она санитара,
-Забери Резникова в палату, сегодня нашего нового доктора уже замучили все. Я была безмерно благодарна Ире.
Ночью мне снилась моя новая работа, красная физиономия Слуцкого всё время просила
- Врач, кабетки дай, кабетки дай.
В мужском корпусе я проработала около года, постепенно привыкла к больным, всех запомнила, про каждого почти знала , о его жизни и заболевании. Научилась правильному общению,строгости, правильному тону, так что в основном больные понимали сказанное, и знали, что требовать от меня выполнение бредовых просьб бесполезно, и больше не донимали, как в первые дни.
Очень дружила я с ребятами, больными ДЦП, жившими в одной палате, я с удовольствием с ними общалась, все ребята были в колясках и по умственному развитию не такие уж и дебильные, как описывалось в историях, а лежачий Митя Завгородний был пожалуй поумней некоторых умственно полноценных. Почему ребята попали в психоневрологический
интернат, не знаю, но как мне показалось они вполне могли бы жить в обычном интернате для инвалидов.У Мити были парализованы руки, сведённые спастикой так что его кормили с ложки. Но этими же самыми руками он писал письма больным,которые не умели писать красивым, каллиграфическим почерком. Замечательно рисовал, на каждый праздник он дарил мне рисунки, великолепно перерисованные с открыток с красивой надписью для меня. Просил чтобы ему покупали
нитки и ткань и замечательно вышивал крестиком. Ребята были очень дружны между собой и доброжелательны ко всем находящимся в отделении. В свою очередь персонал тоже с любовью относился к ним, сёстры и санитарки были к ним внимательны, старались ухаживать,лечить,кормить.
Вовочка Аты.
Интереснейший персонаж, с олигофренией выраженной степени, с таким скудным словарным запасом что знал всего несколько слов. Высокий, крепкий и здоровенный обладал такой большой, доброй и нежной душою, что готов был каждого ею обогреть. Неся неходячего больного на руках, нежно прижав его к себе, всегда приговаривал.
- Ах ты маленький, хороший. Вовочка первый помощник в корпусе, разнести еду по палатам, накормить с ложки, а также и вынести из под больного. Очень чуткий к боли. Если кто-то болел, Вовочка сидел у постели, гладил по голове приговаривая своё
- Маленький,хороший.- Очень любил когда его хвалили.Если его похвалить, он тогда впрягался в любую работу с удвоенной силой, с неизменной улыбкой на лице. А почему его звали Вовочка Аты, а потому что он совсем не терпел когда его ругали. Если ему делали замечание, что он плохо помыл пол, швабра летела в одну сторону, ведро в другую и Вова орал
- А ты, а ты, - И вставлял все матерные слова, которых в лексиконе Вовочки было пожалуй намного больше, чем обычных. И так как в гневе Вовочка был необуздан, ему старались замечаний не делать. Вову тоже любили все, за такую чуткость и доброту души. Однажды медсестра оступилась на крутой лестнице и полетела вниз, её поймал Вовочка Аты и, подхватив на руки, как пушинку сказал, как и всем
- Ах ты,маленькая, хорошая. Если бы Вова её не поймал,без серьёзных травм не обошлось бы.
После того как я проработала около года в мужском корпусе, меня перевели в женский корпус. Больные были в основном умственно сохранны, и большая часть работала во множественных подсобных хозяйствах для трудотерапии. Тут началось тоже самое, что и в мужском. У двери кабинета столпотворение, но мне хватило только выслушать внучку Ленина и сестру Софии Ротару. Позвав санитара я попросила всех развести по палатам. Больные поняли, что осаждать меня бесполезно, и потеряли ко мне интерес. Обо всех нуждающихся в моей помощи мне уже доложили на пятиминутке. Комнаты у больных были обставлены максимально по домашнему, над кроватями ковры, на полу разноцветные паласы, на окнах множество всяких цветов. В холлах удобные диваны, пальмы, фикусы,огромные, как деревья. Видно, что персонал прилагает все усилия, чтобы всё было как дома, ведь для женщин, проживающих здесь, это и есть дом. С женщинами конечно было как-то проще. В основном доброжелательные, утром встречали неизменным,
- Доброе утро, Лариса Ивановна, - Были чуткими друг к другу и персоналу. Хотя как и везде иной раз вспыхивали ссоры,конфликты,порой драки с выдиранием волос.Но всё это крайне редко, и с помощью подруг по отделению и персонала быстро гасилось.В основном все конфликты происходили по вине одной женщины, Люды Ружек. Люда больна эпилепсией, очень злобная и агрессивная. В какую бы палату её не поселили, там сразу ссоры, ругань, плач. Ни с кем не могла она ужиться. И соседки сразу шли ко мне делегацией, с просьбой переселить её. Куда только мы её не переселяли, везде одно и тоже. Устав от такого её психопатического поведения я назначила ей по таблетке азалептина три раза в день.Это не тяжёлый нейролептик, который успокаивает, и регулирует поведение. Наконец-то в корпусе настал долгожданный покой. Люда, неизменно спокойная, весёлая и доброжелательная, ну прямо не узнать.Так продолжалось в течении пяти месяцев. Утром как-то после пятиминутки наш главный врач Вячеслав Иванович попросил меня задержаться.
- Вот посмотрите, -Сказал мне он.
- Ваша Люда Ружек написала на Вас жалобу в областной отдел соцзащиты, что Вы назначили ей таблетки, от которых ей плохо, она с них спит, и от них болит у неё голова.
- Предъявляла она Вам такие жалобы?
- Да что Вы, - Ответила я, она сама весёлость, и ни разу днём в постель не прилегла, любой из персонала подтвердит. В общем написали мы с Вячеславом Ивановичем пять объяснительных, и не одну в области не приняли, по тем или иным причинам. Наконец грянула с проверкой оттуда комиссия. Разбирались, допрашивали больных, персонал, саму Ружек. Всё без нас, всё за закрытыми дверьми, Нам полное недоверие, словно мы фашисты, издевающиеся над больными. Приехали молчком, и уехали молчком. Через неделю прислали постановление,что жалобу больной считают необоснованной, а действия врача, то есть мои правильными. Вот тебе и доброжелательная Люда, Такой кипиш устроила.
Валентина Гинергардт.
Валя поступила к нам в отделение из карантина, после того как её определили родственники. Я была удивлена. Как и почему от неё отказались домашние. Красивая молодая женщина, с уложенной причёской, ухоженная, в приличных платьях и костюмах, которые привезла с собой из дома. Спокойная и доброжелательная.При беседеивыдержанная, полностью умственно сохранная. Во время разговора не выявила я никаких бредовых идей или хоть намёк на галлюцинации. Казалось, что диагноз параноидная шизофрения Вале выставлен по ошибке. Заселившись, Валентина устроилась на работу в пошивочный цех, она хорошо умела шить на швейной электрической машинке. Пошивочный цех был незаменим. Интернат закупал различные ткани, а больные шили постельное бельё, ночные рубашки, халаты и мужские трусы, и не нужно было всё закупать, что было конечно выгодней и экономней. Помимо этого чинили старую одежду. Зашивали, клали заплатки. Валентина была в корпусе незаметной, утром, проходя мимо на работу, поздоровается, и в течении дня я про неё и не вспоминала. И так около трёх лет. Ни одного обострения. Однако потом я поняла почему от неё отказались. Это прямо как гром среди ясного неба. Я как всегда пришла на работу и вдруг на планёрке докладывают, что у Валентины Гинергардт сменилось состояние. Зайдя в корпус подумала.
- Ну что там может сменится? Может бред какой-нибудь. - Однако, зайдя в палату, увидела такое, чего раньше не видела. Кровати были перевёрнуты и даже деформированы, В палате словно Мамай прошёлся. В углу с искажённым лицом стояла Валя и громко материлась. При попытке поговорить с ней, в дверь где мы стояли полетела тумбочка, которую Валя подняла одной рукой и запустила в нас.
- Силища неимоверная. -- Сказала медсестра.
- Давно это с ней? - Спросила я.
- Да где-то с полчаса. - Ответила она.
- Надо фиксировать, а мы подступиться не можем, того гляди убьёт.
- Надо звать санитаров из других отделений. - Сказала Я.
- Фиксировать-то надо, а то как укол ей сделать? - Созвали санитаров. Кое как с ней сладили, зафиксировали в усмирительную рубашку и к кровати. Я назначила высокую дозу аминазина.Валя кричала на всё отделение. Сыпались проклятия, угрозы и отборный мат. Однако прошло время ,а аминазин не действовал. Выждав нужное время, дозу повторили, результата ноль.Не зная что делать, пошла за глав. врачом. Осмотрели её с Вячеславом Ивановичем. Пришли к выводу, что нужна дезинтоксикационная терапия, и более сильный препарат оксибутират натрия внутривенно. Поставили капельницу, сделали всё, что нужно, безрезультатно. Такого обострения я ещё не видела. Я ушла домой, а состояние Вали не изменилось. Утром ещё до планёрки я сразу к ней, Валя по прежнему бодрствовала. Материлась правда потише,мно меня явно не узнала.Меня поразило, как она за сутки похудела, осунулась. Все попытки наши с Вячеславом Ивановичем в применении различных методик лечения не принесли большого успеха. Конечно Валя стала спокойней, , её развязали, но тихое помешательство продолжалось, любую одежду Валя рвала на ленты, с утра она разбирала сетку на своей кровати, разгибая пальцами стальные колечки, которые и плоскогубцами-то не разогнёшь. За собой естественно не ухаживала. Красивые волосы пришлось сбрить, ибо сама Валентина не расчёсывалась и другим не давала себя расчёсывать, да и кто захочет подойти к ней настолько близко, чтобы расчесать её, опасались, что тихое помешательство перейдёт в буйное. Это длилось долго, по всем правилам её нужно было переводить в областную психбольницу на электросудорожную или инсулиновую терапию, но она растаяла как свечка, вид как из Освенцима, мы опасались, что такого тяжёлого лечения она не перенесёт.
Это состояние продолжалось с осени до весны, прошла зима, заканчивалась весна ,и однажды проходя по коридору я вдруг услышала спокойный голос Вали Гинергардт.
- Доброе утро, Лариса Ивановна. Как Ваши дела? - Обернувшись я увидела в дверном проёме палаты Валю, она смотрела на меня осмысленным взглядом.
- Хорошо,
- А как твои дела? - Спросила я.
- Хорошо, - Ответила Валя. Это было сродни тому, что человек побывал на другой планете,иили в другом мире, а потом вернулся.Валя быстро поправлялась. Весь персонал был несказанно рад возвращению Валентины. Ей несли из дома продукты, молоко, яйца, творог, домашние котлеты, кто что мог. Вале необходимо было усиленное питание, а еда в интернате оставляла желать лучшего. Кормили больных в те ельцинские времена отвратительно.Да и то в основном за счёт подсобного хозяйства, а без него и вовсе больные голодали бы наверно. Взять к примеру хотя бы тот факт, что психическим больным нельзя без сладкого, центральная нервная система работает за счёт глюкозы, а больным больным в течении почти целого года даже чай давали без сахара. Мясо или котлеты были для них, как праздник. Пустые щи на костном бульоне и гарнир с подливой из лука, моркови и томатной заправки. Валя довольно быстро поправилась, набрала прежний вес, отросли снова волосы, и опять опрятная и ухоженная стала работать в швейном цехе. А следующей ранней весной стала частенько заходить ко мне в кабинет и рассказывать, что ей пишет брат со снохой, и обещают забрать её к себе. Расписывала мне в радужных тонах, как она будет жить с ними, выращивать рассаду, ухаживать за огородом, возиться с племянниками. Я обратила внимание, что эта мечта прочно захватила её мысли и душу, и думала, что только бы родственники не передумали её забирать, а то получив такой удар Валентина может снова уйти от нас в обострение. Прошло время,иВаля была незаметной, утром уходила на работу и порой мы даже не встречались, или встречались на выходе, ия приходила на работу, а Валентина уходила на работу. И вдруг однажды ко мне прибежали её соседки по комнате в слезах и сообщили трагическую весть, Валя отравилась.Я с медсестрой рванули в её палату, и послали за Вячеславом Ивановичем. Когда мы пришли в палату было поздно оказывать помощь. Валя уже умерла. На тумбочке стоял стакан, на дне которого осталось немного уксусной кислоты и письмо. Письмо было от брата, где он сообщил ей, что они не смогут взять её к себе. Было настолько жаль её, досадно и обидно, что пережив страшное обострение, она не пережила такого предательства со стороны близких. Я именно посчитала это предательством. В течении нескольких месяцев обещать её взять к себе, и одним письмом с отказом перечеркнуть её жизнь. Ведь брат же знал, что пишет письма психически больной сестре, а не просто обычному человеку. Ведь не смотря на созданные условия, и внимательное отношение персонала к нашим больным, все они хотят домой. Всем хочется жить в своих стенах рядом с родными, близкими им людьми, которые определили их в интернат.
Продолжение следует.