Марина стояла у плиты, помешивая суп, и чувствовала, как затылок медленно раскаляется под пристальным взглядом свекрови.
— Соль уже добавляла? — раздался голос из-за спины.
— Да, Людмила Степановна, — ответила Марина, стараясь не сжимать ложку слишком сильно.
— Странно, что так пресно. Может, ещё чуть-чуть?
«Чуть-чуть» свекрови обычно означало «пол-пачки». Марина молча посыпала в кастрюлю щепотку, хотя на языке уже стоял солёный привкус.
— И лавровый лист не забудь.
— Я уже положила. Два.
— Один, — поправила Людмила Степановна. — Второй — это перебор.
Марина глубоко вдохнула. Так было всегда: её действия, её выбор, даже её мысли будто проходили через фильтр свекрови — и всегда оказывались «недостаточными» или «избыточными».
Они жили вместе уже три года — с тех пор, как умер свёкор, а муж Марины, Сергей, не смог оставить мать одну. «Ну, потерпи, — уговаривал он. — Она же старенькая». Но «старенькая» Людмила Степановна управляла домом с энергией диктатора: переставляла вещи Марины, комментировала её работу («Ты же в декрете, могла бы и убираться чаще»), а однажды тайком перестирала все вещи внука — «потому что от них пахнет дешёвым порошком».
— Мам, — пытался вставить Сергей, но Людмила Степановна лишь махала рукой:
— Я лучше знаю, как растить детей.
Особенно доставалось Марине за «бесполезные траты» — например, за курсы английского для трёхлетнего Алёшки.
— Зачем ему это? — возмущалась свекровь. — В наше время дети во дворе русский учили — и ничего!
— Но сейчас другое время, — робко возражала Марина.
— Время стало глупым, — заключала Людмила Степановна.
Перелом наступил в дождливый четверг. Марина вернулась с ребёнком с прогулки и застала свекровь за странным занятием: та сидела на её кровати и листала её старый дневник.
— Что вы делаете? — ахнула Марина.
— Убиралась, — без тени смущения ответила Людмила Степановна. — И нашла. Интересно, конечно… Особенно про «ненавистную старуху».
Марину будто окатило кипятком. Эти записи были сделаны в первый год жизни вместе, в моменты отчаяния.
— Это личное! — вырвалось у неё.
— В моём доме ничего личного нет, — холодно сказала свекровь.
Марина схватила Алёшку, выбежала в комнату и захлопнула дверь. Впервые за три года она разревелась.
Сергей, вернувшись с работы, застал дом, похожий на поле боя: мать — бледную на кухне, жену — с красными глазами в спальне.
— Хватит, — сказал он твёрдо. — Либо мы учимся жить вместе, либо…
— Либо я уезжаю, — закончила за него Марина.
Людмила Степановна вдруг поникла. В её глазах мелькнуло что-то, напоминающее страх.
— Ты… бросишь меня одну? — спросила она тихо.
Марина замерла. Впервые свекровь выглядела не железной леди, а просто пожилой женщиной, которая боится одиночества.
На следующее утро Людмила Степановна неожиданно поставила перед Мариной чашку кофе — ту самую, «её» чашку, которую обычно прятала в шкаф «для гостей».
— Пей, пока не остыл, — буркнула она.
Это было почти что извинение.
А вечером, когда Алёшка упросил бабушку почитать сказку, Марина вдруг услышала из детской:
— «Красная Шапочка» — глупая история. Вот «Морозко» — другое дело. Там невеста умная была, всё терпела…
— Бабуль, — перебил её Алёшка, — а почему невестка всё терпеть должна?
Тишина. Потом — неожиданно сдавленный смех Людмилы Степановны.
— А чёрт его знает, внучек. Наверное, не должна.
Марина, прислушиваясь за дверью, вдруг поняла: их война — это просто два разных поколения, два разных мира, которые слишком долго не хотели находить мосты.