20 часть
Автор Жанна Абуева
7.
- Малика Ансаровна, вам предстоит учёба в Ленинграде, надеюсь, не возражаете?
Главный врач, коренастый и сутуловатый мужчина с порыжелыми от табака усами, пригласил Малику в кабинет, где сообщил новость, и, не дав ответить, продолжил:
- Вы же понимаете, это не моя прихоть, а нужное для каждого специалиста дело. По плану специализации сейчас ваша очередь, так что давайте, собирайтесь в дорогу!
Сообщив новость домашним, Малика стала собираться.
- А как же мы? – спросил Мажид, глядя на мать своими чёрными, как агат, глазами.
- А вы, дорогой, останетесь с папой! В выходные будете ездить в Буйнакск. А через два месяца я приеду, и мы снова будем вместе! – бодро сказала Малика, сама испытывая в душе волнение от предстоящего отъезда, потому что ни разу ещё не приходилось ей вот так уезжать одной. Обычно они с Юсупом ездили вместе на отдых, и таким образом она побывала в Нальчике и Кисловодске, а также в Тбилиси и Москве. Ещё пару раз они всей семьёй гостили у отцовских родственников в Баку. А теперь вот отъезд на такой срок!
- У-у-у, целых два месяца! – расстроился Мажид. – И всё это время я что, должен подчиняться Марьяшке, да?!
- И ей, и, главное, папе! – сказала Малика. – Я очень надеюсь, что ты будешь себя вести хорошо в моё отсутствие. И пожалуйста, не забывай про уроки, ты понял?
- Понял! – неохотно сказал мальчик.
Ленинград Малику очаровал с самой первой минуты, едва она ступила на платформу Московского вокзала, и очарование это сопровождало её на протяжении всей поездки. Ей повезло попасть сюда в период белых ночей, и едва занятия на курсах заканчивались, Малика вместе с новыми подругами, как и она, приехавшими на учёбу, торопилась в город, чтобы без устали бродить по его улицам, любоваться мостами и соборами, ходить в музеи в театры.
Иногда её сопровождал в прогулках Далгат, достаточно хорошо знавший город, но и продолжавший познавать его с помощью Сайды, с которой он познакомил Малику во вторую неделю её пребывания в Ленинграде. Малику Сайда очаровала, и она даже незаметно подмигнула Далгату в знак своего одобрения.
В Эрмитаже, где они повели весь выходной день, ещё долго потом стояли перед её глазами величественные залы, и лестницы, и роскошные расписные стены, не говоря уже о выставленных здесь шедеврах живописи и скульптуры.
Два месяца пролетели, как прекрасный сон, где были Мариинка и БДТ, «Жизель» и «Чио-Чио-Сан», знаменитый крейсер «Аврора» и величественный памятник Петру Первому, воздвигнутый по приказу Екатерины Второй, а, главное, была Набережная Мойки, двенадцать, где Малика с замиранием сердца бродила по комнатам и, дотрагиваясь до дверных ручек и лестничных перил, думала благоговейно о том, что когда-то до них дотрагивался сам Пушкин, который тут жил и который именно отсюда отправился в свою последнюю дорогу через Чёрную речку...
Остановившись у окна, она представила себе, как Пушкин смотрит отсюда на гранитную набережную, и мысли его, конечно же, далеко не радужны, если учесть, сколько всего на него навалилось в последние годы жизни. «Боже мой, - думала Малика, - как же тут всё зримо и реально, будто бы всё случилось не сто с лишним лет назад, а совсем недавно…»
С ней словно что-то произошло, и ей вдруг почудилось, как через вот эту дверь по этой лестнице верный слуга несёт на руках смертельно раненного Пушкина, и ей послышался шепот поэта: «Что, тяжело тебе нести меня?»
В кабинете она явственно увидела Пушкина лежащим на диване перед книжными полками, и снова услышала слабый голос умирающего поэта, обращавшегося к книгам: «Прощайте, друзья!»
Глядя на портрет Натальи Николаевны и в который раз дивясь её необычайной красоте, Малика размышляла о том, какая выпала этой женщине участь оказаться женой, а потом и вдовою Пушкина, и после жить с непреходящим ощущением вины, и казнить себя за то, что сделала или не сделала, и нести свой крест всю последующую жизнь и даже после смерти.
Малика, хотя и пребывала в начальной поре своей зрелости, всё же не утратила ни свежести восприятия, ни налёта восторженной романтичности, когда речь заходила о поэзии, или музыке, или живописи.
В отличие от своего брата Имрана она не обладала музыкальными талантами, как не имела и тяги к сочинительству, зато в полной мере обладала внутренним чувством прекрасного, равно как и способностью воспринимать его своим сердцем именно так, как оно, это прекрасное, задумывалось автором.
Как в литературе, так и в искусстве, у неё имелись свои приоритеты и свои предпочтения, но главная роль отводилась всё-таки Пушкину. Не то чтобы он был её кумиром, просто именно через него она черпала мощный заряд какой-то неземной духовной энергии, и именно у Пушкина находила она успокоение в минуты душевной усталости или озабоченности.
Оттого и Ленинград, пронизанный особой духовной атмосферой, так её впечатлил, что, благодарная судьбе и своему главврачу, она ещё долго по возвращении с возбуждением рассказывала о нём окружающим.
8.
Айша без сна лежала в своей постели, а ночь по обыкновению смотрела на неё чёрными глазницами окон, будто приглашая женщину разделить с нею путешествие во времени.
Такого рода путешествий она проделала великое множество, и теперь ей казалось, что не было события или имени, которые она не извлекла бы из недр своей памяти за последние годы.
Она перебирала в уме события очень давние и совсем свежие, перескакивая с одного на другое и охватывая одновременно мыслями весь их диапазон. Вспоминала, к примеру, дочь Малику совсем ещё крошечной девочкой с чёрными волосиками и ярко блестевшими глазёнками, и тут же принималась думать о Марьяше и о том, как быстро выросла её единственная внучка, уже целая студентка! Глядишь, и замуж скоро придётся выдавать, вон, время как летит! Да и Шамиль с Арсеном выросли, и уже не дурачатся и не бегают друг за дружкой, как раньше бывало, а всё слушают часами какого-то Высоцкого, поющего под гитару непонятные песни, которые её внуки слушают прямо-таки затаив дыхание. Одна из его песен Айшу, правда, впечатлила, ну, та, где он поёт про коней, про ангелов и про Бога, и хотя далеко не всё в этой песне понятно, но ей нравится, как он говорит: «ветер пью, туман глотаю…», тем самым напоминая женщине о родных кумухских горах. И ещё, правильно он поёт, что в гости к Богу не опаздывают! Поневоле прислушиваясь к песням Высоцкого, чей хриплый голос разносился по всему их дому, Айша пришла к выводу, что певец хорошо поёт про горы оттого, должно быть, что сам родился в горах, но внуки пояснили, что это просто песни из кинофильма про горы. Но он, конечно, прав, что лучше гор нет ничего, в этом Айша с ним абсолютно согласна.
После Рашида Бейбутова и Батыра Закирова ей очень импонировали Георг Отс и Кола Бельды. Георг Отс, этот мистер Икс, пел глубоким и выразительным голосом песни, которые ей были ей по душе. Ей было жаль этого акробата, который на самом деле был не акробат, а вполне себе знатный юноша, но что-то там произошло в его судьбе, и он оказался в цирке под чужим именем. Когда-то Ансар взял её с детьми в Махачкалу, чтобы там повести их в цирк, где она и увидела таких вот акробатов, которые взлетали под самый купол, и зрители с замиранием сердца смотрели на них, и боялись, что они вот-вот сорвутся и разобьются насмерть, но этого, слава Аллаху, не случалось, и она вместе с остальными от души аплодировала их мастерству.
Кола Бельды был с Севера, то ли якут, то ли чукча, но такой талантливый, и с таким чувством пел про своих оленей! При этом его маленькие узкие глазки светились и лучились, а широкоскулое лицо было залито щедрой улыбкой, когда он, подняв вверх большой палец, пел:
Самолёт – хорошо,
Паровоз – хорошо,
Пароход - ничего,
А олени лучше!
Её Имран тоже хорошо поёт, вот только дома, а не по телевизору.
Мысли Айши тут же переключились на сына. Он переменился после той истории, и нет уже в нём прежней бесшабашности, и беспечности, и вечера все проводит дома, с семьёй, бывает, возится в саду или что-то чинит, руки-то золотые, совсем как у отца!
Сон всё не шёл, и Айша, устремив взгляд на ночное небо, продолжала думать о том и о сём, пока, наконец, не задремала и пока дрёма не перешла в крепкий сон, в котором к ней пришли её родители, такие, какими она их помнила по Кази-Кумуху: отец в чёрной черкеске с галунами, моложавый и подтянутый, и мама, одетая в длинное платье из коричневого шёлка с большим коричневым же платком на голове.
Они ничего не говорили, а лишь смотрели на неё внимательно и с теплотой, а она, в свою очередь, смотрела во все глаза на них, и, наконец, спросила: «Вы и вправду меня простили?», и отец с матерью, не ответив, лишь улыбнулись, и улыбки у обоих были добрыми и любящими, отчего сердце Айши весь день потом одновременно и болело и радовалось.
Иногда, очень-очень редко, она видела во сне Ансара, и он что-то говорил ей, а она никак не могла разобрать слов, но ей было так хорошо от его присутствия, что, проснувшись, она всё ещё ощущала его.
Шахри к ней являлась лишь изредка, в виде неясных очертаний, говоривших голосом подруги, которой ей так много хотелось бы порассказать. Она и рассказывала, да только наяву, обращаясь к её фотографии и пребывая в уверенности, что Шахри её слышит.
- Ты, наверное, на меня обижена, вот и не приходишь. Я отпустила твоего сына, а ведь ты просила меня о нём заботиться… Но я не могла поступить иначе, он так рвался уехать, да и Ансар его поддержал! И вот сколько уже лет он в Петербурге… или как его там сейчас называют… а я даже не могу навестить его! Ты, конечно, права, что обижаешься на меня, да только Далгата, чувствую, сюда уже не вернуть. Он ведь мне и сам сказал, что не вернётся…
Так говорила Айша фотографии своей подруги, которая, как всегда, сидела перед объективом очень прямо, глядя на Айшу и улыбаясь ей едва заметной улыбкой.
К снам своим Айша уже давно привыкла, считая их продолжением своих дневных размышлений. Она всё чаще думала о том, что, благодарение Всевышнему, род Ахмедовых продлится в сыновьях Имрана, а род её отца Ибрагим-бека продлится в сыновьях её племянников, которые живут теперь в Каспийске и приезжают иногда её навестить. Род Манапа тоже, иншааллах, продлится в будущих сыновьях Далгата, который наконец-то женился и пишет в своих письмах, что доволен своей жизнью, и обещает в скором времени привезти жену в Дагестан, чтобы родные могли с ней познакомиться.
- У нас в Дагестане полным-полно своих девушек! Зачем надо было брать оттуда! – начала было сетовать Айша, на что Малика отвечала:
- Мам, перестань! Далгат парень умный и разбирается что к чему! Раз он выбрал эту девушку, значит, ему нужна именно она. И он просит, чтобы ты благословила его брак с нею!
- Конечно, я благословляю, и все молитвы за него прочла, и Аллаха за него попросила…
- Ну, вот и хорошо, мамочка! Остаётся ждать их приезда!
9.
- Вот, мама, это Сайда… моя жена!
Далгат стоял перед памятником из белого мусульманского камня, на котором были высечены и покрыты бронзовой краской фамилия и имя Шахри вместе с датами её рождения и смерти. Оробевшая Сайда стояла рядом, чувствуя себя так, словно её рассматривают откуда-то сверху, или сбоку, или со всех сторон разом, и эти невидимые смотрины неимоверно смущали и волновали молодую женщину, впервые попавшую вчера на свою историческую родину – Дагестан, о котором она так много слышала и который ей так хотелось увидеть.
Далгат часто рассказывал ей о Буйнакске, и ей казалось, что она достаточно хорошо уже знает этот городок, его дух и его людей, которые все, как один, были доброжелательны и приветливы. В Ленинграде люди также были приветливыми, что проявлялось во всём, начиная с их готовности в деталях разъяснить приезжему человеку, как ему лучше всего добраться до нужного места. И сейчас она думала о том, что вот два таких разных города, один огромный, а другой совсем маленький, и люди в них живут разные, с разным воспитанием и разной культурой, а вот ведь как похожи друг на друга своей доброжелательностью и участием.
Когда они вчера под вечер сюда приехали, семья уже ждала их, и всё было очень тепло и искренне, и оттого Сайда, всю дорогу волновавшаяся, наполнилась ощущением того, что давным-давно знает всю мужнину родню, и Имрана, и Малику, и их семьи, и всех соседей и друзей дома, а главное, ей с первого же взгляда понравилась Айша, о которой Далгат всегда говорил с особенною теплотой. Среднего роста, полноватая женщина с белоснежными волосами, выглядывавшими из-под чёрного платка, и мягким взглядом чёрных глаз, смотревших на собеседника с мудростью и не притушенным временем живым интересом, она выделялась даже среди молодых своей какой-то особенной статью, и была, кстати, единственной, кто говорил по-русски с сильным акцентом, а потому, стесняясь, она то и дело переходила на язык родной.
Далгат пояснил Сайде, что у лакцев не принято говорить на своём языке в присутствие хотя бы одного из представителей другой нации, и это было высшим проявлением их национальной этики и уважения к иноязычному собеседнику.
Сайда, дагестанка по происхождению, о горах и горцах имела весьма скудные и чисто теоретические представления, порой далёкие от действительности, и потому теперь ей было интересно наблюдать за этими людьми, в которых её удивляло всё. Её удивляло, что все, включая гостей дома и детей, изъясняются по-русски совершенно свободно, правильно проговаривая слова и ставя ударения, да ещё и употребляя сложные речевые обороты. Более того, девушку поразило то непринуждённое и в то же время очень интеллигентное поведение за столом, поражала их манера есть, умело орудуя ножом и вилкой, равно как и их спокойные и неторопливые беседы за едой.
Покрытый белоснежной и накрахмаленной скатертью стол размещал на себе сверкающие чистотой приборы, расставленные в строгом соответствии с принятым этикетом, и ложки с ножами при этом находились, как им и положено, справа от тарелки, а вилки – слева, и к каждому прибору была назначена точно так же хрустевшая чистотой белая салфетка.
Вечер прошел шумно и весело, и было много гостей, специально пришедших для того, чтобы увидеть Далгата и познакомиться с его молодой женой, и было ещё множество воспоминаний, и музыки, и добрых советских песен, и она тоже пела со всеми вместе, и ей казалось, что все эти люди были в её жизни всегда.
Когда далеко за полночь гости покинули дом, Сайда хотела помочь Фариде с посудой, но та не позволила, сказав, что лучше пусть она отдохнёт с дороги.
Бельё, которым Фарида застелила их постель, также было кипенно-белым и накрахмаленным, а буйнакская ночь была такой свежей и так полна садовых ароматов, что разомлевшая от впечатлений Сайда тотчас же провалилась в глубокий и крепкий сон, и проснулась лишь в девять утра, когда из других комнат вовсю уже доносились приглушенные голоса домочадцев.
Ей захотелось умыться во дворе, и вода в кране была такой студёной и такой… вкусной, что Сайда с трудом заставила себя оторваться от её тугой бодрящей струи.
- С добрым утром! – почтительно обратилась она к Айше и та, ласково ей улыбнувшись, ответила:
- С добрым утром, доченька! Как поспала?
- О, отлично! У вас здесь такой замечательный воздух! И вода просто бесподобная!
Айша снова улыбнулась и сказала:
- Садись, милая, и поешь хорошенько!
- А где все? – спросила у неё Сайда.
- Фарида побежала на работу, у неё уроки. Дети в школе, ну, а Имран с Далгатом пошли навестить дядю Гасана, он что-то приболел, потому и не смог вчера прийти…
- Дядя Гасан, это который ваш друг? И у него жена Света, кажется? Мне Далгат о них рассказывал... Ой, что же он без меня пошёл, я ведь так хотела с ними познакомиться!
- Ты так хорошо спала, что он не стал тебя будить! Ничего, в другой раз пойдёте вместе. А пока сядь, покушай!
На столе Сайду уже поджидали поджаренные хлебцы, и издающий специфический аромат овечий сыр, и аппетитная яичница с зелёным луком и чабрецом, и какой-то дымящийся напиток бежевого цвета, который Айша подала ей в красиво расписанной фаянсовой пиале.
- Что это, тётя Айша?
- Это, дочка, калмыцкий чай, очень полезный и вкусный! Его нужно заправить топлёным маслом и добавить соль, перец и мускатный орех, и кушать с чуреком и сыром, а ещё лучше с лепёшками. Завтра у нас четверг, так что утром, иншааллах, сделаю! А пока попробуй так, надеюсь, тебе понравится!
Сайда зачерпнула ложкой и отхлебнула горячую жидкость, вначале показавшуюся ей странной и не очень приятной на вкус, однако из вежливости она отправила в рот ещё несколько ложек, после чего вдруг почувствовала, что с каждым новым глотком напиток начинает ей нравиться, и она сама не заметив, выпила всю пиалу до дна.
Айша без устали потчевала её то одним, то другим, а под конец придвинула к ней ещё одну пиалу, поменьше, которая была доверху наполнена чем-то чёрным и вязким, по виду напомнившим ей мазут.
- А теперь поешь-ка вот это! – сказала Айша, намазав эту малосимпатичную массу на кусок свежего чурека.
- Тётечка Айша, миленькая, я уже не могу ничего есть! – взмолилась Сайда. – Я сейчас лопну!
- Не лопнешь! От полезной еды ещё никто не умирал, - сказала Айша. – Съешь хотя бы кусочек, прошу тебя!
- А что это такое?
- Это? Это урбеч, по-нашему вивра!
- Вивра? Как интересно! А из чего оно сделано?
- Сначала съешь, потом скажу!
Чтобы не обидеть Айшу, Сайда заставила себя отправить в рот кусочек хлеба с этим странным и жутким на вид веществом – и, невольно зажмурившись, проглотила его, и в этот самый момент вдруг почувствовала что-то такое своеобразно-вкусное, чего ей никогда в жизни не приходилось отведывать.
- Ой! – сказала Сайда. – А можно мне ещё?
- Можно, конечно, доченька! Ешь, сколько хочешь, кроме пользы это ничего не даёт!
- А из чего всё-таки оно сделано, тётя Айша?
- Ну, первое, это сам урбеч, потом сливочное масло и мёд… Хорошо при простудах помогает. Кстати, будете уезжать в Петербург, возьмёте с собою пару банок!
- С удовольствием, тётечка! – ответила Сайда, которую весьма позабавило то, как Айша величает Ленинград.
Она помогла убрать со стола и, несмотря на протесты Айши, подмела в комнате пол.
Потом пришёл Далгат и вместе они отправились на могилу Шахри, и вот она стоит перед памятником своей свекрови и чувствует всеми фибрами своей души, как та пытливо рассматривает избранницу своего единственного сына.
Сайда, как и большинство её сверстников, в загробную жизнь не верила, но здесь ей стало не по себе.
- Как ты думаешь, я понравилась бы твоей матери? – спросила она Далгата, когда они возвращались домой маленькими неказистыми улочками.
От неё не укрылось, что он помедлил с ответом, но не успела она огорчиться, как Далгат произнёс с уверенностью:
- Думаю, да!
Сайда обрадовано вздохнула и, стараясь подладиться под шаги мужа, продолжила:
- И мне очень понравились твои родственники! И тётя Айша, и Малика с Юсупом, и Имран с Фаридой… Ужасно приятные и доброжелательные люди!
- А я тебе что говорил?
- Да, ты именно так и говорил, но… всё равно я страшно волновалась!
- А теперь? – мягко спросил Далгат.
- Теперь мне кажется, что я тыщу лет с ними знакома!
- Что же, я очень рад, - ответил Далгат.
Сайда улыбнулась ему своей лучистой улыбкой. Она обожала мужа и очень им гордилась. И Далгат был благодарен судьбе, ибо Сайда оказалась той девушкой, которая была ему нужна и чьи непосредственность, открытость и искренность сумели растопить холодок, поселившийся в сердце юноши после смерти матери, и оно оттаяло, словно лучик солнца прошёлся по льдинке и растопил её, превратив в сосуд с живой водой.
Сайда умела слушать, и когда он впервые поведал ей о судьбе своих родителей, она сказала:
- Бедные, бедные люди, за что же им такое выпало, а?
И такое искреннее и живое участие звучало в её голосе, что Далгат тут же почувствовал, как его залила горячая волна благодарности и ещё чего-то такого, что сильно смахивало на любовь.
10.
Снова и снова Марьяша говорила себе: «Я студентка!» и снова ей не верилось, что это и в самом деле случилось. Позади оставались волнения и переживания о том, как всё будет, и вдруг она не сможет ответить на вопрос экзаменатора, и он, недовольный этим, возьмёт и скажет: «Приходите на следующий год!»
Всё, однако, обошлось довольно гладко, если, конечно, не считать досадного эпизода с этим отвратительным попом Гапоном, которого она от волнения назвала Гапаном, а экзаменатор, оказавшийся вполне себе симпатичным и доброжелательным дядечкой по имени Мурад Ибрагимович, поправил её: «поп Гапон», а она снова сказала «Гапан», и снова он поправил: «Гапон», пока она, забыв от волнения, где находится, не воскликнула: «Нет, я точно знаю, что Гапан!», и тогда Мурад Ибрагимович засмеялся и сказал: «Ладно, пусть будет Гапан, продолжайте!»
Этот ляп стоил ей понижения оценки, но и четвёрка её вполне устроила, хоть и была и выставлена за основной предмет – историю, которую она в конце концов избрала в качестве будущей профессии, сделав это не без дружеского совета родителей.
Не сказать, что история привлекала девочку больше других наук, скорее уж ей хотелось стать журналисткой, но, увы, в Дагестане факультета журналистики не было, а выехать за пределы родины ей никто бы не позволил. Точные науки Марьяше давались с трудом, биология и география большого интереса также не вызывали, а потому оставались история с филологией, из которых первая была ей более интересна, чему в немалой степени способствовали бабушкины рассказы о «тех временах».
В отличие от бабушки, университетские преподаватели говорили бесстрастным языком научных фактов, но и в их исполнении история мира и страны, Кавказа и Дагестана обретала черты живого организма. Этот организм развивался и функционировал лишь на первый взгляд независимо и хаотично, а при более глубинном рассмотрении в совокупности представлялся единой и цельной картиной мира, где мощные государства создавались и уходили в небытие и откуда потом возвращались к людям в виде археологических раскопок, и прошлое открывалось в настоящем через древние исторические манускрипты иногда сомнительной объективности, если, к примеру, переложить их на язык современных газет.
Атмосфера исторического факультета Дагестанского университета имени Ленина была вполне демократична, хотя он и изобиловал именами сыновей и дочерей известных людей республики, начиная от номенклатурных работников и кончая профессорами. Все эти чьи-то отпрыски были в меру избалованы и смешливы, и лишь Махач Даниялов отличался от остальных студентов степенностью и некоторой замкнутостью, держа дистанцию и сохраняя сдержанность в отношениях с окружающими.
Махач был сыном бывшего первого секретаря обкома партии и сызмальства столкнувшись с таким неприкрытым сопровождением власти, как подхалимаж, позднее получил от жизни превосходную возможность составить мнение о людях как об очень ненадёжных и изменчивых созданиях.
Он хорошо и ровно учился, и всем своим обликом являл образец джентльменства, всегда одетый с иголочки, в костюм с галстуком и, в отличие от других студентов, ходивший с портфелем типа «дипломат», и приезжавший на занятия в собственной «Волге», чего остальные студенты, конечно же, не могли себе позволить.
Махач не скрывал собственного разочарования в людях, и принятая им поведенческая манера одновременно являлась и протестом и щитом от вероятных новых разочарований.
Это вовсе не мешало ему, однако, активно обращать внимание на девушек, позволяя себе, как это было в случае с Марьяшей, с ироничной снисходительностью заметить как бы мимоходом:
- О-о-о, какие девочки у нас тут появились!
Марьяша, не привыкшая к столь откровенному разглядыванию, смутилась и вспыхнула, однако, поразмыслив, решила, что в данной фразе в принципе не содержится ничего оскорбительного, и в дальнейшем, завидев на переменках Махача, на всякий случай заходила обратно в аудиторию, чтобы ненароком не вызвать в свой адрес какой-нибудь его новой фразы.
Курс насчитывал двадцать пять студентов, и с первых же дней учёбы внимание Марьяши привлекла невысокая худенькая девушка по имени Хадижат, обладательница белого лица с высоким лбом, маленьким аккуратным носиком, красивой формы губами и большими глазами, менявшими свой цвет от зелёно-жёлтого до болотного в зависимости от эмоционального настроя их хозяйки.
А эмоций в девушке было много, и проявились они с первых же дней учёбы, когда сидевшая за передней партой Хадижат резко возразила преподавателю на его мимолётное замечание об имаме Шамиле как о турецком наймите.
- Шамиль не был турецким наймитом, он был героем!
Голос девушки, звонко прозвучавший в тишине лекционного зала, заставил студентов поднять головы от конспектов.
- Каким таким героем, интересно, был Шамиль? – повысил голос Басир Гереевич, опешив от столь бурной реакции первокурсницы.
- Национальным героем! – с достоинством ответила Хадижат.
- А с чего вы это взяли?
Преподаватель, совсем забыв о том, что лекция вообще-то была посвящена первобытнообщинному строю, начал уже кипятиться.
- Ну, во-первых, мне мой папа рассказывал, а во-вторых, мой учитель по истории Булач Имамутдинович Гаджиев!
Гордость, прозвучавшая в голосе девушки, была вполне объяснима, потому как имя Булача Гаджиева, историка и краеведа, имевшего непререкаемый авторитет у дагестанцев, да к тому же ещё и являвшегося родным братом Героя Советского Союза, подводника Магомеда Гаджиева, возымело эффект, и Басир Гереевич, никак не прокомментировав её слова, поспешил вернуться к теме занятия.
Марьяша, поражённая этой сценой, вдруг почувствовала жгучий интерес к этой девушке, которую, как ей показалось, она уже давно знает, и на перемене, подойдя к Хадижат, она произнесла с восхищением:
- Ты такая смелая, даже не побоялась спорить с преподавателем!
- А чего бояться? Я же знаю, что я права! – ответила та и добавила: - А правду надо отстаивать. Меня мой отец всегда так учил!
Как дальше выяснилось, Хадижат, или как её все называли, Хадя, приехала в Махачкалу из Буйнакска, и это обстоятельство усилило в Марьяше ощущение какой-то необыкновенной душевной близости, ещё более укреплявшееся по мере того, как она всё больше узнавала об этой девушке. К тому же оказалось, что Марьяшин брат Шамиль дружит с младшим братишкой Хади Магомедом и что дом Мусаевых в Буйнакске расположен на одной улице с домом её дяди Имрана, пусть даже на другом её конце.
Хадя была не просто ученицей Булача Гаджиева, она была его любимой ученицей, и те знания, которыми Булач Имамутдинович щедро оделял своих учеников, нашли в ней самую благодатную почву.
Марьяше оставалось лишь удивляться, сколько же умещалось знаний в голове этой хрупкой девушки, в которой легко проглядывалась сила духа, едва она начинала о чём-то увлечённо говорить, делая это громко и уверенно, и неизменно подкрепляя свои слова конкретными примерами из жизни или из истории, что в принципе, если брать по самому большому счёту, было одно и то же.
Хадины родители происходили из древнего аула Ругуджа, прославившегося, подобно остальным аулам вольного Андалальского сообщества, независимостью и свободолюбием, которые выражались в активном их участии практически во всех военных баталиях дореволюционного Дагестана.
Отец Хади, Гаджи, воспитывал четверых своих детей в духе самоуважения и неистребимой национальной гордости, желая, чтобы они унаследовали и продолжили те традиции своих предков, которые, собственно, и составляли славу Дагестана.
При этом, однако, он не поддержал желания своей старшей дочери посвятить свою жизнь истории, сказав, что в стране с таким непредсказуемым прошлым историю как науку изучать, наверное, не стоило бы.
Хадя, для которой авторитет Булача Гаджиева был так же высок и незыблем, что и авторитет отца, осталась тверда в принятом решении, и отстаивала теперь свои принципы, вступая в неравные споры с теми из университетских преподавателей, кто, по её мнению, непозволительно искажал отдельные факты из истории Дагестана, которую сама она штудировала весьма охотно и активно.
* * *
Знакомство девушек переросло в тесную дружбу, и теперь они были почти неразлучны. Хадя жила в университетском общежитии, но проводила большую часть времени в семье Марьяши, а та, в свою очередь, со всех ног бежала в общежитие к подруге, если она по какой-то причине вдруг задерживалась.
Юсуп с Маликой тоже полюбили девушку, сразу приняв её душой и с удовольствием предоставив ей свой кров. И Хадя платила им вниманием и любовью, обретя в семье Магомедовых близких и дорогих её сердцу людей.
Девушки так сдружились, что не мыслили теперь жизни друг без друга, и мечтали, бывало, о счастливом будущем, которое Хадя видела связанным с наукой, а Марьяша пока ещё никак конкретно не видела, живя днём сегодняшним, в котором ей ужасно нравилось всё: и учёба, и студенты с преподавателями, и общественная работа в виде комсомола и художественной самодеятельности, где она участвовала активно в факультетском СТЭМе, и дружба с самой лучшей подругой на свете – Хадей, и даже сессии.
Хадя в художественной самодеятельности не участвовала, зато участвовала в студенческих шахматных турнирах, где постоянно одерживала победы, что было неудивительно при её-то мозгах. На одном из таких турниров она познакомилась с Каримом, который учился на строительном факультете и, по мнению окружающих, очень походил внешностью на испанского певца Рафаэля, ставшего невероятно популярным после прошедшего в советском прокате кинофильма «Пусть говорят». Последнее обстоятельство вкупе с собственным обаянием привлекало к Кариму немалое количество студенток, в отличие от которых Хадя держалась с ним весьма сурово. Карим, привыкший к лёгким победам, заметно бесился, однако девушка продолжала держать дистанцию и была неприступна. Вдобавок и Марьяша, которая боготворила Рафаэля и присутствовала на шахматных турнирах в качестве постоянной Хадиной болельщицы, категорически отрицала какое-либо сходство Карима с певцом.
Студенческая жизнь обеих девушек, помимо занятий, состояла из походов в кино, смотров художественной самодеятельности и примерок новых платьев, обыкновенно шившихся в канун праздников у портнихи тёти Зины, которую рекомендовала Малике её коллега-врач.
Для пущей красоты девушки клали на волосы хну, отчего те приобретали приятный золотистый оттенок, а по праздникам ещё и накручивали их на бигуди, и тогда их волосы превращались в красивые и пышные локоны. К концу второго курса они научились припудривать лицо и подводить глаза чёрным карандашом, а затем и наносить на ресницы тушь из маленькой картонной коробочки с надписью «Ленинградская», отчего глаза девушек становились ещё ярче и выразительнее.
По-прежнему три раза в год они ходили на демонстрации, теперь уже в качестве студенток, а не школьниц. Ритуал оставался неизменным, и, пройдя бодрой колонной перед трибуной, на которой стояло руководство республики вместе с известными людьми Дагестана, студенты шумной стайкой бродили потом по махачкалинским улицам и скверам, заполненным так же праздно гуляющими и празднично одетыми горожанами.
Иногда к ним присоединялся Махач Даниялов, с которым у Хади были родственные отношения и которого Марьяша теперь уже нисколечко не боялась, ибо при более близком рассмотрении он оказался вполне приветливым и доброжелательным молодым человеком.
Махач с удовольствием сопровождал девушек в их неспешных прогулках по городу, и общаться с ним было и просто и легко. Молодые люди много шутили, и острили, и смеялись, беззлобно подтрунивая друг над другом, и вообще, юность была прекрасна, а жизнь повернулась к ним самой своей солнечной и беспечной стороной.
11.
Разия-ханум придирчиво оглядела дочку и осталась вполне довольна её внешним видом. Голубое платьице, сшитое для девочки лучшей портнихой города, сидело на ней, как влитое, красиво оттеняя её глаза цвета утреннего моря, а пепельные волосы, аккуратно заплетённые в косу, были подвязаны пышным белым бантом.
- Какая же ты у меня хорошенькая! – не удержалась Разия-ханум и, тотчас же спохватившись, поплевала суеверно:
- Тьфу-тьфу, не сглазить бы!
Едва вступившая в свой подростковый период, Зарема была довольно крупной и рослой девочкой, и это обстоятельство позволяло Разие-ханум торжественно говорить окружающим:
- Вся пошла в своего отца!
Фариде, не раз слышавшей эти слова, они, должно быть, были не очень-то и приятны, но ей удавалось сохранять выдержку и она ни разу не позволила себе произнести вслух или показать лицом, что её это как-то может задевать.
Нередко бывало, что Саидбек привозил к ним в Буйнакск из Махачкалы, где они теперь жили, Разию с Заремой, и тогда Фарида встречала отца и его семью со всем радушием, щедро накрывая стол и непременно одаривая девочку каким-нибудь гостинцем.
Что она чувствовала в тот миг, когда видела, как эта девочка подбегает к её отцу и, крепко обнимая его, шепчет ему что-то на ухо, а он, улыбаясь ласково, отвечает ей, - об этом она никому и никогда не говорила, и Айша могла лишь догадываться, что в этот момент творилось на душе у её невестки.
Иногда с Имраном и мальчиками она ездила в Махачкалу, в гости к Саидбеку, и тот шумно радовался внукам, и тоже чем-нибудь одарял их при расставании, а для Фариды у её отца всегда был припасён подарок в виде денежной суммы или изделия из золота, который он вручал дочери, улучив момент, когда Разия-ханум не находилась поблизости.
Видя это, Фарида смущалась и не хотела брать, но, больше всего на свете боясь обидеть своего отца, которого безмерно любила и почитала, она всё-таки брала, при этом краснея и улыбаясь застенчивой и где-то даже виноватой улыбкой.
В Махачкале Разия-ханум наконец-то зажила той жизнью, какой, по её убеждению, и должна жить настоящая женщина. Покончив с хозяйственными делами, она тщательно наряжалась и отправлялась в гости к многочисленным родственникам и друзьям, где вела светские разговоры, а заодно и демонстрировала очередное новое платье, опять же пошитое у лучшей портнихи города. Считая, что женщина должна ходить в изящной обуви и обязательно на каблуках, она ходила по спекулянткам, тайно торговавшим на дому дефицитным товаром, и там придирчиво отбирала обувь, какую, по её убеждению, должна носить каждая уважающая себя женщина.
Приезжая в Буйнакск, она не уставала твердить Фариде, что женщина должна ходить дома не в ситцевом, а в шёлковом халате, и на кухне выглядеть всегда так, словно она только что вышла из парикмахерской, которую, кстати, сама исправно посещала каждую неделю. В глубине души она слегка презирала Айшу за её пренебрежение к своей внешности, выражавшееся в том, что она ровным счётом ничего с ней не делала, если не считать гигиены. Как можно не заниматься своим лицом, думала про себя Разия-ханум, вглядываясь в сеточку морщин, обрамлявшую Айшины глаза. Бог дал тебе красивую внешность, а ты не делаешь ничего, чтобы её сохранить, и в результате увядаешь, как роза, с которой один за другим печально опадают поникшие лепестки.
В один из приездов она привезла Айше питательный крем для лица и, торжественно вручая его, сказала:
- Смотри, обязательно им пользуйся! Это крем «Вечер», он очень подходит для ухода за кожей!
С улыбкой поблагодарив за подарок, Айша отдала его Фариде, сказав, что из всех средств ей больше всего подходит простая вода, в особенности буйнакская.
Маленькой Зареме Разия-ханум не отказывала ни в чём и повсюду брала её с собой, будь то курорт или визит в гости, портниха или мастер по причёскам.
Девочка росла живой и смышлёной, не ведая, разумеется, что Саидбеку она не родная. Что же до Разии, то она твёрдо определила для себя будущее своей дочери в виде богатого дома и солидного мужа, который будет носить её Заремочку на руках.
12.
- Что-о?! Ты не читала Хемингуэя?!
Удивлённо посмотрев на Марьяшу, Махач повернулся к Хаде:
- И ты не читала?
Девушки смущённо переглянулись и выпалили одновременно:
- Читала «Старик и море»!
- Ну-у, это, конечно, сильная вещь, но это ещё не весь Хемингуэй, - сказал Махач. – Обязательно прочтите все его романы, у него их много, к примеру, «Прощай, оружие», «Фиеста», «За рекой в тени деревьев»… Да, ещё «Праздник, который всегда с тобой», имеется в виду Париж…. Ох, он так здорово пишет, уж поверьте мне!
Восторженная горячность, с которой юноша произнёс всю тираду, подружек позабавила, потому что до сих пор их приятелю удавалось сохранять на лице маску невозмутимой сдержанности, а он, не замечая их ухмылок, продолжал:
- Старик Хем – так его все звали – просто уникальная личность! Открыл совершенно новый стиль в литературе, лаконичные диалоги и минимум описаний… Этот стиль так и прозван, между прочим, «хемингуэевским». Чисто мужской, я бы сказал, скупой и ни на кого не похожий!
-Вот как? – произнесла Марьяша. – Надо будет прочесть!
- Ну, ты и молодец! – сказала Хадя. – Тебе надо было не на исторический идти, а на филологический! Я, конечно, слышала о Хемингуэе, но не могу похвастать, что всего его прочла.
- Почитай обязательно! – сказал Махач. – А чтобы не откладывать в долгий ящик, я, пожалуй, принесу завтра книгу из своей библиотеки. Только смотрите, не потеряйте, ладно?
- Боже упаси! – воскликнули хором девушки.
* * *
Университетский актовый зал быстро заполнялся студентами, норовившими пройти раньше других, чтобы занять места поближе к сцене. Ежегодно в апреле вуз проводил смотры художественной самодеятельности своих студентов, в которых исторический факультет традиционно боролся за пальму первенства со своими извечными конкурентами – факультетами радиотехническим и иностранных языков. Последний почти целиком состоял из представительниц прекрасной половины человечества, которые одинаково успешно постигали иноязычную речь и блистали на университетских вечерах, но сейчас историки твёрдо вознамерились не уступать ни на йоту и были полны решимости побороться за первенство.
Ректор университета, профессор Абилов, коренастый и подвижный мужчина средних лет, относился к студентам-историкам с особым вниманием, делая на них ставку как на будущий авангард политической власти в республике. И действительно, выпускники истфака рассматривались как кузница комсомольских и партийных кадров, перед которыми маячила перспектива трудоустройства в высших государственных и партийных органах.
Ни Марьяшу и ни Хадю такая перспектива к себе не манила. Хадя мечтала о научной карьере, а Марьяша видела себя педагогом. Ей нравилось думать, что она вернётся в свою школу и станет обучать детишек истории, рассказывая им о древнем Египте и о Трое, о Наполеоне и о декабристах, и, конечно же, о Ленине.
Тема Сталина была по-прежнему закрыта, ограничиваясь лишь осторожным упоминанием его имени в связи с Великой Отечественной войной, и лишь благодаря своему преподавателю Арчилаеву студенты могли услышать и узнать что-то о бывшем вожде.
Шамиль Бутаевич Сталина боготворил и готов был часами о нём говорить, несмотря даже на периодические вмешательства со стороны университетского парткома. Несмотря на это, Арчилаев всё равно умудрялся проповедовать студентам:
- Официально вам заявляю, что Хрущёв законченный подлец и дурак, и что ни одному его слову верить нельзя! Более того, он был не просто дурак, а опасный дурак, который нанёс неимоверный вред нашему государству. Прошу вас запомнить, уважаемые товарищи студенты, что Иосиф Виссарионович Сталин – это величайший государственный деятель, и что он был настоящим патриотом СССР и истинным вождём советского народа, чей вклад в дело социализма воистину неоценим!
Про Арчилаева говорили, что он порвал свою диссертационную работу, когда от него потребовали, чтобы она содержала обязательные ссылки на Хрущёва, которого Шамиль Бутаевич считал своим личным врагом. Он воевал сначала с белофиннами, а потом и с немцами, и попал в германский плен, откуда дважды пытался бежать, а затем, освободившись, примкнул к партизанам и вновь вернулся в действующую армию, с которой вместе дошёл до Берлина. Лишившись в самом конце войны левой руки, Арчилаев демобилизовался и вернулся в Дагестан, где стал преподавать студентам историю, и не было практически ни одного занятия, в ходе которого он не упомянул бы имя Сталина. Когда в 1964 году Хрущёв был снят, Шамиль Буттаевич ходил именинником, со счастливым лицом принимая бесчисленные поздравления от друзей, родственников, коллег и соседей.
Несмотря на то, что Хрущёва сняли, запрет на имя Сталина ослаб лишь незначительно, и оно по-прежнему замалчивалось властями. И лишь во время показов фильмов о войне, при одном лишь упоминании или мимолётном появлении на экране бывшего советского вождя публика в зале принималась хлопать, и с этим ничего нельзя было поделать, ибо не говорить о войне страна не могла, а, следовательно, не мог быть забыт и тот, кто ею руководил и с чьим именем прочно ассоциировалась победа в этой войне.
* * *
Смотр студенческой самодеятельности был в самом разгаре, и Марьяша, быстро отыграв свою роль в невероятно смешной сценке из Ильфа и Петрова, спустилась в зал и села рядом с Хадей.
- Неплохо, неплохо! – раздался позади неё голос Махача и, обернувшись, она наткнулась на его ироничный взгляд. – Только нужно было живее показать свою героиню!
- Тоже мне, нашёлся Станиславский! – пробурчала Марьяша.- Вот взял бы и сыграл что-нибудь сам, а мы бы на тебя посмотрели!
- Я и так играю… иногда… кое перед кем! – Взгляд юноши на миг стал серьёзным, и он пытливо взглянул на Марьяшу, которая тут же отвернулась и устремила взгляд на сцену, где «звезда» университетской эстрады Башир Гусейнов уже готовился петь на английском языке знаменитую «Дилайлу» из репертуара Тома Джонса.
Подготовка вечеров студенческой самодеятельности, как правило, проходила втайне от преподавателей, и те впервые лицезрели большую часть номеров уже на самом концерте. В отличие от открытых репетиций обязательного хора, а также национальных песен и танцев, репетиции сценок носили характер сугубо секретный, и зрители их всегда с нетерпением ждали, зная, что непременно увидят что-то очень весёлое. Преподаватели с тайною опаской ожидали от студентов какого-нибудь подвоха в виде узнаваемых на себя пародий, и когда те выдавались, то преподаватели искренне или не очень смеялись вместе со студентами.
Высокий и худой профессор Рашидов под хохот зала усиленно делал вид, что не узнаёт себя в студенте, кричавшем со сцены с характерным рамазановским акцентом:
- А ну-ка все на субботник! Вот ви двое, ступайте к памятнику Ленина и харашенько отмойте дорогого вождя от пяток до ушей! Да и вообще, куйте, пока молоды!
Марьяше университетские преподаватели импонировали все до одного, однако особое почтение к себе вызывали у неё Вера Павловна Дзагурова, Расул Магомедович Магомедов, Валентина Павловна Егорова, Фарида Заидовна Феодаева и, конечно же, Шамиль Бутаевич Арчилаев. Их лекции преподносились интересно, и потому студенты старались не пропускать ни слова.
Профессор Магомедов, высокий, представительный мужчина с благородной осанкой и столь же благородной и ослепительно белой сединой в пышных ещё волосах, был известен всему Кавказу в первую очередь как блестящий учёный, который много писал о Шамиле и о Кавказской войне, оценивая её как прогрессивное явление, и сильно пострадал от этого в печально известный период, когда Шамиль вдруг был объявлен английским шпионом, а народно-освободительное движение, им тридцать лет возглавляемое, реакционным.
Как и обычно, спущенная сверху директива вызвала активную деятельность на местах, и по стране прокатилась карательно-пропагандистская волна, с головой накрывшая в первую очередь тех учёных, которые занимались исследованиями периода национально-освободительных войн против России, пусть даже и царской.
Расул Магомедович, всячески пытавшийся отстоять имя своего исторического героя, был немедленно дисквалифицирован, лишившись всех званий и наград, а также и должности заместителя председателя Дагестанской базы Академии наук СССР, чему в немалой
степени способствовал обком партии. Подобная участь постигла и дагестанских историков Нурмагомеда Эмирова и Александра Назаревича, которым также было предложено освободить служебные кресла, хотя все они остались, слава Богу, жить и даже преподавать студентам местного университета. Гораздо меньше повезло другому учёному, азербайджанцу Гейдару Гусейнову, которого органы затаскали так, что, не выдержав давления и исторической несправедливости, он предпочёл свести счёты с жизнью и повесился.
Несмотря на всё это, Расул Магомедов продолжал чтить память Шамиля, воздавая ему должное в своих научных изысканиях, пока что, правда, отправляемых в стол, и не теряя надежды, что справедливость в отношении имама Шамиля когда-нибудь всё же восторжествует.
Продолжение следует...