Сборы
Она аккуратно складывает чёрный корсет Celine в чемодан, подложив под него шелковый шарф — «чтобы не скучал». Пальцы скользят по полупрозрачной вуали с атласными вставками, проверяя, готов ли любимый наряд к приключениям. В голове уже роятся образы для города всех влюбленных: фотосессия на фоне Эйфелевой башни, прогулка по деревне Марии Антуанетты, ужин при свечах в самом живописном районе города...
Чемодан щёлкает. Самолёт взлетает. Корсет засыпает под гул двигателей.
Знакомство
Корсет впервые почувствовал себя произведением искусства, когда она замерла у гипсовой скульптуры Бурделя.
— Ah, le Celine. C’est une armure moderne… — прошептал мужчина с камерой. Щелчок затвора. Ещё один.
Она обернулась. Мужчина с камерой стоял в двух шагах, его взгляд скользил по корсету с профессиональной оценкой, но в уголках губ пряталось восхищение.
— C’est magnifique... — он сделал ещё один кадр, не спрашивая разрешения. — Вы превратили Bourdelle в своего соавтора.
Она почувствовала, как под этим взглядом корсет слегка сжался — не от стеснения, а от предвкушения. Фотограф шагнул ближе, достал из внутреннего кармана пиджака визитку.
— Франсуа де Галерон. Завтра, на рассвете, у Эйфелевой башни. Я хочу снять, как ваш корсет встречает первые лучи солнца.
Визитка была тёплой от тела.
— Приходите как есть. Он уже отходил, но вдруг обернулся. — И... не завтракайте. После съёмки я угощу вас кофе и круассаном.
Кажется, впервые за вечер, корсет позволил ей вдохнуть полной грудью.
Фотосессия
Рассвет застал корсет в трепетном ожидании. Атласные полосы нервно подрагивали при каждом движении, а полупрозрачная вуаль ловила первые лучи, превращаясь в золотистую дымку.
На площади Трокадеро Франсуа де Галерон уже расставлял отражатели, его камера лежала на парапете, готовая творить. Увидев её, он лишь кивнул — все слова уже были в подготовленном свете, в наклоне треноги, в том, как тщательно он протёр объектив краем рубашки.
— Встаньте на парапет. Босиком. Я хочу, чтобы корсет парил над городом.
Она ступила на мраморный край фонтана босыми ногами. Корсет мгновенно преобразился — атласные вставки напряглись, подчёркивая линию талии, а вуаль затрепетала на ветру, как крылья мотылька. Творец начал снимать без команд, двигаясь вокруг неё по сложной траектории, то приседая, то замирая на цыпочках.
Солнце поднималось выше, и корсет менялся вместе с ним: в первые минуты — угольно-чёрный, с холодным отливом, затем — тёплый, с отблеском меди на атласных полосках, в финале — почти фиолетовый, впитавший ультрамарин утреннего неба.
Ветер играл с ними: то прижимал вуаль к телу, то ослабляя хватку, создавая призрачный ореол. Один особенно сильный порыв заставил её инстинктивно прикрыть грудь рукой. Франсуа де Галерон замер, затем медленно опустил камеру.
— Достаточно, — прошептал он, и корсет будто вздохнул с облегчением, слегка ослабив хватку.
Когда она спускалась с парапета, фотограф вдруг протянул руку — не чтобы помочь, а чтобы остановить её на мгновение. Его пальцы едва коснулись одной из атласных полосок, будто проверяя, настоящая ли она.
— Сегодня он заслуживает отдыха, — сказал фотограф, и в его голосе было что-то новое — не профессиональная оценка, а почти нежность.
Корсет, ещё тёплый от солнца и съёмочного азарта, в ответ лишь чуть сжал её талию — обещая, что это только начало.
Прогулка
После съемки они не спеша пошли вдоль Сены, и Париж вдруг стал меньше — просто декорации к их разговору.
Франсуа де Галерон рассказывал о съемках в Милане, Берлине, Лондоне, а она смеялась, чувствуя, как корсет слегка сжимает ребра — наверное, от смеха. Они остановились у букиниста, и он, не глядя, выбрал потрепанный томик Бодлера — Для вашего следующего образа, — сунул ей в руки.
На мосту Искусств ветер сорвал с ее плеча край туники, и он поправил его — пальцы на секунду коснулись металлической застежки корсета. Оба сделали вид, что не заметили.
Они заблудились в улочках Парижа нарочно, и ели груши с рыночного лотка, не боясь капель на подбородке. Корсет, обычно требовательный к осанке, сегодня разрешал ей сутулиться, облокачиваться на перила, даже присесть на ступеньки у Пантеона — будто понимал, что строгие линии могут подождать.
Когда стемнело, огни ресторана Le Procope высветили их столик у окна.
Ужин
Франсуа де Галерон заказал вино. Свечи в старинных подсвечниках дрожали, когда он поднял бокал. Корсет вёл себя идеально — не жал, не скрипел, не сдавливал дыхание, лишь слегка подрагивал, когда её собеседник проводил пальцем по краю бокала.
— Vous êtes adorable, — сказал он, а его взгляд скользнул по декольте.
Она засмеялась, а корсет в этот момент сделал то, чего никогда не делал — ослабил верхнюю петлю, позволяя ей вдохнуть глубже.
К утру корсет оказался расстёгнутым – но не сброшенным в спешке, а аккуратно сложенным на стуле, будто участвовал в каком-то важном ритуале. Он пах теперь не только её духами, но и дорогим табаком с пальцев Франсуа де Галерона, воском от оплывших свечей и чем-то ещё... Возможно обещаниями, которые не были произнесены вслух.
На столе, рядом с пустой бутылкой, лежала его визитка — с пометкой на обороте: «До следующей съемки. F. de Ga.»
Возвращение
Чемодан стоял раскрытый посреди комнаты, еще пахнущий дорогой — смесью самолетного воздуха, парижского дождя и едва уловимого аромата того самого ресторанного вина.
Она достала корсет.
Атласные полосы потеряли былую жесткость, металлические застежки больше не блестели так холодно — теперь они выглядели почти домашними. Она повесила его в шкаф, но не стала закрывать дверцу — ей хотелось вдыхать источающий им аромат Парижа, смешанный с запахом его одеколона.
На столе гудел ноутбук — уже пришли первые фото. Прокручивая их, она остановилась на одном: ее силуэт на фоне Эйфелевой башни, где корсет казался то ли частью неё самой, то ли частью самого Парижа.
За окном шел дождь — обычный, не парижский. Она потянулась к шкафу, провела пальцем по прозрачной вуали.
— Скоро — прошептала она не то корсету, не то себе.
Читайте другие заметки Франсуа де Галерона о моде и искусстве:
Здесь может быть фото и история о вашем бренде. Сотрудничество: degaleron@yandex.ru