Имя Высоцкого – словно невидимая нить, вплетённая в ткань культурного кода страны. Можно любить его или спорить с ним, но отрицать гений Владимира Семёновича – значит расписаться в собственной глухоте. Театр и кино принесли ему всенародную славу. На спектакли в легендарной Таганке люди шли как на праздник, выстраиваясь в бесконечные очереди. А песни, как «На Большом Каретном» и «Я не люблю», стали исповедью для всех слоёв общества: от воров до генералов, и от горняков до академиков.
Но вот проза Владимира Высоцкого – явление, долгое время остававшееся в тени его поэтического и актёрского таланта. Однако при более внимательном рассмотрении прозаические произведения Высоцкого открывают новые грани его многогранной личности и позволяют глубже понять его мировоззрение. Особенностью прозы Высоцкого является её документальность и автобиографичность. Многие рассказы насыщены реальными событиями из жизни автора, его переживаниями и наблюдениями. Такова и повесть «Жизнь без сна(Дельфины и психи)», написанная в санаторном отделении московской психиатрической больницы №8 им. Соловьёва в феврале 1968 года. Это придает прозе Высоцкого особую достоверность и эмоциональную яркость. Согласно редакторским записям парижского издания, в авторской рукописи название отсутствует, заголовок «Жизнь без сна» дан редакцией парижского журнала «Эхо» при первой публикации в 1980 году. Практически все драматические и прозаические произведения Высоцкого дошли до нас в виде рукописей. Кажется, они выплеснулись на бумагу одним порывом, почти без правок и с редкими вставками. Похоже на наброски, первые пробы пера. Попытки пробиться с публикацией или экранизацией сценария всегда обрывались на корню. Отсюда и некоторая неотшлифованность, стилистические огрехи и даже ошибки.
Конечно, при работе с редактором все эти шероховатости наверняка исчезли бы. Но у публикаторов нет права вмешиваться в авторский текст. Да, читать порой бывает непросто, но, может быть, именно эта "неправильность" и делает его таким узнаваемым, таким живым?
Эта небольшая повесть Владимира Высоцкого – гротеск абсурда, возведённый в немыслимую степень, будто бы подслушанный автором за гранью реальности или выхваченный из лихорадочного бреда изменённого сознания, стоит особняком в его творчестве. Она резко контрастирует со всеми другими прозаическими опытами, будь то киносценарий «Как-то так всё вышло…» или неоконченный «Роман о девочках». И дело тут не только в обилии скрытых и явных отсылок к бескрайним пластам мировой культуры. Эта повесть, словно дерзкий экспериментатор, не поддаётся сравнению ни с одним из тех шедевров, на которые намекает или с которыми перекликается – почти постмодернистски для 1968 года.
Сюжет повести подаётся в двух параллельных повествованиях: жизнь в психиатрической лечебнице и «происшествие» в океанариуме. Основная сюжетная линия разворачивается как поток сознания главного героя, отчаянно стремящегося вырваться из удушающих стен психиатрической клиники. Посредством калейдоскопа историй он творит побег от гнетущей больничной реальности, уносясь, хотя бы в мыслях, в иные миры.
Особое место занимает фантасмагорическая новелла о дельфинах, разворачивающаяся в реалистичном времени и пространстве. В мастерском плетении образов персонажей Высоцкий искусно использует иронию, живой юмор и острую сатиру. Кульминацией же становится парадоксальное путешествие героя из океанариума прямиком в психиатрическую лечебницу, куда, по дерзкому замыслу дельфинов, его отправили сами обитатели глубин, убеждённые в безумии профессора.
Первоначальное заглавие «Жизнь без сна» — аллюзия к кальдероновскому «Жизнь есть сон» — что, собственно, есть в самом тексте: «У Кальдерона — “Жизнь есть сон”. Там про то, как одного принца разбудили, а ему так все показалось мерзко, что он решил — это сон, а жизнь-то была во сне. Потому что не может быть жизнь цепью гнусностей и лжи». И «из Кальдерона» главный герой создаёт свою собственную модель мироздания: «Нет, вы представляете себе эту жизнь: все не спят, все только буйствуют или думают. Гениально!… Никто не спит, и никто не работает. Все лежат в психиатрической… И всем делают уколы, от которых развивается информация, то есть димпотенция конечно. И все — импотенты. И дети не родятся, и наступает конец света. Планета вымирает».
Вся повесть построена на пересекающихся и взаимопроникающих явных и скрытых аллюзиях — где-то прямым цитированием, где-то на уровне воспоминаний и отголосков: перед читателем буквально калейдоскопом мелькают Корнель и Расин (ставшие для главного героя «профессорами»), Горький и Маяковский, Вальтер Скотт и Дарвин, Ив Монтан и Брижит Бардо, Батюшков и Окуджава. Просто удивительно, как этот гигантский информационный пласт «комбинировался» 30-летним Высоцким без современного интернета или приличной библиотеки под рукой. И венчает этот парад литературно-исторических аллюзий переосмысленный микст-гротеск «спасательного» с физиологическим: «Русь! Куда ж прёшь-то! Дай ответ. Неважно, говорят, авось вынесет, и вынесло, и пронесло, и несёт до сих пор, и неизвестно, сколько ещё нести будет».
Не знаю, что больше мне напоминают «Дельфины и психи» — поэму «Москва-Петушки» Ерофеева или роман «Школа для дураков» Саши Соколова. Но одно совершенно точно: все три произведения поначалу кажутся невнятно мозгодробительными; и только когда их читаешь не по первому разу — они дают всё новую и новую пищу для ума. Не берусь настаивать, что «Дельфины и психи» можно безоговорочно отнести к фантастике… но приведу несколько цитат из текста:
«Все дельфины-белобочки сбились в кучу и, громко жестикулируя – нет, жестикулировать, собственно, им зачем? – громко крича на чистом человечьем языке, ругали его, профессора, страшными словами, обзывали мучителем людей, то есть дельфинов, и кто-то даже вспомнил Освенцим и крикнул: «Это не должно повториться!»
«Профессор глянул вниз и упал… У дельфина не было ног, но у него что-то было, и на этом чём-то были надеты его, профессора, ботинки».
«Дельфин позволил профессору курить, но резко отказался от спиртного, а потом, опережая вопросы, начал: – Мы говорили, мы давно говорили, несколько тысяч лет назад говорили, но что толку? Цезарю – говорили, Македонскому, Нерону; даже пытались потушить пожар».
И как апофеоз — совсем коротенький эпилог повести: «Бродят какие-то тихие существа. Некоторые из них иногда что-то выкрикнут или забьются в истерике. К ним всё время подплывают дельфины, и они гладят их по спинам, или дельфины гладят их. И существа позволяют дельфинам залезать им на спину и щекотать себя под мышками, и даже улыбаются».
Игра смыслов и ускользающая неоднозначность – квинтэссенция этого произведения. Параллельное повествование, то погружающее нас в привычный мир человеческого восприятия, то внезапно оборачивающееся взглядом разумных дельфинов на нас – суетливых гуманоидов, искусно подчёркивает эту зыбкость и многослойность. А плотность текста такая, что почти осязаемая. В него погружаешься с усилием, словно ныряешь в мутный омут, вчитываясь в каждое слово, вглядываясь в каждый знак, в каждый символ. И вот уже гложет сомнение: а так ли бессмысленна эта абракадабра, какой кажется на первый взгляд?
А потрясающая концовка-эпилог, словно ушат холодной воды, заставляет заново пересмотреть все те двойственные смыслы, сквозь которые ты только что пробирался с таким трудом. Она словно расставляет акценты в приоритетах двух сюжетных линий и в итоге выводит повествование к некоему постапокалипсису… В общем, слова бессильны передать даже бледную тень впечатления от этой небольшой по объему, но поистине огромной по содержанию повести.