Случайно обнаруженный дневник моей мамы, оживил события 100-летней давности
(Продолжение. Начало - в предыдущей статье).
22 июня 1941 года, воскресенье. Из радиоточки всех оглушила страшная новость – война! Никто толком ничего не понимает, но даже воздух пропитан особым напряжением. Лица людей – тревожные, серые, сосредоточенные. Местный райвоенкомат, с плакатом на входе «Враг у ворот! Все – на защиту Родины!», работает круглосуточно, поглощая все большее число подлежащих призыву на фронт мужчин.
После работы встретила своего Димку, уже получившего повестку и готового к отправке в воинскую часть. «Через 7-8 месяцев я вернусь, с потухшим взглядом произнес он. Ты же будешь меня ждать?».
Я заплакала. На сердце - камень, как тяжелое предчувствие.
Ни через год, ни через полтора года Дима не вернулся. Может погиб в бою, или, будучи раненым, попал в окружение, а затем - в немецкий концлагерь, или продолжает воевать, но где?
17 августа 1941 г. На товарной станции Днепропетровска, помимо товарняков, несколько санитарных эшелонов. Их путь – в глубокий тыл. Обеспечить им «зеленый коридор» - срочная задача десятков снующих между составами железнодорожников. Все работают в режиме удлиненного рабочего дня и сверхурочных, но никто не ропщет. Каждый понимает – так надо! Отказников нет, хотя многих, и меня в том числе, от усталости уже «качает».
В районе двух часов дня, в разгар обеденного перекуса, случилось ужасное. В небе, как саранча, появились десятки самолетов с черными крестами на крыльях. Ахнуть не успели, как с неба посыпались бомбы. Где-то рядом ухнуло, я упала. Обдало дымом и чем-то горячим. На голову посыпались камни и песок. Неподалеку, протерев глаза, увидела двух красноармейцев – в крови, со страшными ранами, но еще живые... Хотела им что-то сказать, но – сама себя не слышу! Кричу, а ничего не слышу! Откуда мне было знать, что это тяжелая контузия?
Приседаю к раненому красноармейцу, – совсем молодому, коротко остриженному парню. Кладу его голову себе на колени и вдруг с ужасом замечаю: его растерянная улыбка застыла, замерла, а глаза стали какими-то стеклянными...
- Оставь его, этот уже отмучился, - чувствую на плече руку моей подруги Антонины Хомченко. Она жестом указывает мне на горящий неподалеку вагон, возле которого просят помощи другие раненые.
Ужасно болит голова. Я стараюсь сосредоточиться, стряхнуть оцепенение, понять, что делать? Вокруг бегают люди, кричат, мечутся, оттаскивают от горящих вагонов раненых. А армада самолетов, развернувшись, снова сыплет бомбами, поливает огненным свинцом из пулеметов всю округу. Очень страшно! Взрывы сотрясают землю, и я чувствую, как проваливаюсь в преисподнюю...
Очнулась, когда мне уже сделали перевязку. Как оказалось, большой осколок впился мне в плечо. Потеряла много крови, но подвернувшийся санитар быстро сделал свое дело. Поднес к лицу ватку с нашатырем и ободряюще бросил: «Ничего, дивчина, жить будешь!».
Из последних сил я встала и, качаясь, пошла в сторону бомбоубежища. По пути, рядом с огромной воронкой от взрыва бомбы, увидела дымящийся, с раскуроченными боками, паровоз. Неподалеку - покосившиеся, с оборванными проводами мачты освещения и многие десятки исковерканных, окровавленных тел.
Домой попала лишь спустя два дня. В районе Пушкинской улицы, встретила знакомого – Анатолия Сокола и еще нескольких наших, сухачёвских. С их помощью доковыляла до дома. По пути узнала последние новости: город полыхает, огромные разрушения. Сильно пострадали заводы имени Ленина, ДЗМО и Петровского. Большие разрушения в городских кварталах, многие сотни человеческих жертв.
Едва открыла калитку, мама, сестры Мария и Тоня бросились ко мне навстречу со слезами на глазах. Что с отцом – неясно, где-то на заводе. Жив ли? Всеми силами гоню от себя страшные мысли, но легче не становится. Спокойная мирная жизнь в одно мгновенье превратилась в сущий ад. Господи, как же страшно!
На следующий день к нам во двор зашел молодой парень в солдатской форме. Попросил воды и лопату. Надо было похоронить пятерых его сослуживцев, скончавшихся ночью от тяжелых ран. Все они из Ленинграда. «Василий, Степан, других не знаю, прошептал боец, фамилий – тоже не помню. Напишите на могильной дощечке: «Геройски погибшие бойцы Красной Армии». Сказал, и заплакал навзрыд, закрыв ладонями лицо. Как мне показалось, от навалившейся безысходности и отчаяния.
С 22 августа бомбардировки продолжились. Привыкнуть к свисту падающих с неба авиабомб невозможно! Каждая из них несет смерть, огромные разрушения. Наши, как могут, отстреливаются. То и дело в бой вступают зенитки. Их работу мы видим по белым всполохам в небе. Какое-то количество немецких самолетов уже уткнулись носами в нашу землю, но силы, конечно же, не равны. Враг, как озлобленный, закованный в броню зверь, продолжает рваться в глубь нашей страны.
Сильно болит плечо, повязка постоянно кровит, и все же надо идти на работу. Начальство рвет и мечет: железнодорожный узел Днепропетровска, несмотря ни на что, должен функционировать! Фронту позарез нужны танки, орудия, боеприпасы и красноармейцы. С этим не поспоришь, только, где взять силы?
К работам, случалось, привлекали бойцов с воинских эшелонов. Большинство из них держались молодцом, рвались на фронт, хотя в глубине души наверняка понимали – легкой победы над фашистами не будет!
28 августа 1941 года. Поистине трагический день! По нашей улице Лесной, где мы еще совсем недавно ходили с песнями, шутили, радовались жизни, потянулась... первая колонна немецких солдат. Шли строем, с винтовками и автоматами, шаркая по земле пыльными сапогами. То и дело захватчики настороженно оглядывались по сторонам. Лишь один из них, совсем молодой, изображал веселую беспечность, пиликал на губной гармошке. Остальные шли смурными, выглядели уставшими. Видимо, наши их крепко потрепали, умерили спесь, дали «прикурить»!
А через два дня мне исполнилось 17 лет.
(Продолжение следует).