(Люблю сказы Бажова, да)
— Давайте, кутята, сказку вам расскажу. Все, все поближе собирайтесь. Ты, Настенка, принеси-ко мою полсть волчью, а ты, Степан, налей кружку взвара с огня. Кости крутит, к холодам, видать… Где родители-от ваши ходят, давно уж прийти бы им. А за дождем и не слышно, где идут.
Танюшка, спроси, не нужно ли чего старой Евье? Слышу, проснулась в своем углу. А то до ветру своди ее, я подожду сказку говорить. А ты, малец, дров в костер подкинь, мало ему уже.
Ну вот, все сделали. Про змеюшек вам расскажу.
Давным-давно, когда я еще не родился, а бабка моя Марфа была такая, как вы, пошла она однажды с подружками на Желтую гриву за ягодами. Туда и сейчас ходят редко, а раньше и вовсе не заглядывали — место больно змеиное. Вылезали там змейки на солнце греться, да так много, аж земля шевелилась. Разные — и ужи, и медянки, и гадюки…
А иной раз, сказывали, в самое пекло летнее, и Полозовы дочки наружу выбирались. Может, кому и мстилось такое спьяну или с солнышка, а ведь и многие охотники да старатели видали. И если кто заметит издали на Гриве девку простоволосую, что сидит на камушке да косы свои золотые чешет — обходили то место мало не по Лихому болоту. Не приведи бог, увидит тебя девка — глазами притянет, к себе позовет да утащит под землю. И станешь ей там песни петь да сказки сказывать, пока от голода не умрешь. Им-то, дочкам змеиным, человек для забавы только нужен, ровно вам котята. А сам обратной дороги нипочем не найдешь.
А ягод на Желтой гриве было видимо-невидимо, земляника спелая да крупная, и никто ее там не брал. Вот бабка моя Марфа и подбила подружек туда пойти, дескать, никто не узнает, а ягода сама лучшая наша будет. Отправились по холодку.
…Дед Илья поднимает незрячее лицо, прислушивается к наружным шорохам. Нет, ничего не слыхать — ни говора приглушенного, ни шагов осторожных. Как ушли на добычу с утра все старшие, числом восьмеро — трое мужчин да четыре женщины, да Ванька-сеголеток, так и нет никого до сих пор.
Уже две недели жили они в пещере, куда тропу знали только редкие охотники. Две дюжины взрослых да малых, спасшихся из разоренной деревни. Идут с юга в набег татары, грабят русские селения, башкирские аулы, вогульские стойбища… никого не щадят, убивают мужчин, берут себе женщин, угоняют в плен детей. Потому, когда сожгли татары соседнюю деревню, собрались все жители и ушли, и Евью-вогулку, что жила поблизости, забрали. Ведунья все-таки. Десять самых сильных охотников стали не зверя тропить-выцеливать — татарских воинов добывать, словно рыси да росомахи лютые. Остальные в пещере спрятались, переждать набег до зимы, когда ляжет глубокий снег.
Чуткие дедовы пальцы не останавливаются, плетут и плетут ремешок из сыромятной кожи, а сказка течет себе дальше.
— Пришли, смотрят — вроде бы нет никого, ни змей, ни девок. По первости сторожились, оглядывались да прислушивались, а потом осмелели, стали разбредаться по гриве, искать, где земляника самая рясная. Бабка-то моя падка была до ягоды. Не заметила, как далеко от подружек ушла, да ползаючи мало не лбом в большой камень стукнулась. И слышит, тихонько смеется кто-то.
Поднимает голову — глядь, а на камне девка чужая сидит. Платье на ней богатое, золотой да зеленой нитью расшитое, узоры на солнце блестят, точь в точь чешуйки. Волосы длинные чешет, и текут они сквозь пальцы, ровно мед янтарный, тягучий, конца косы в траве и не видать. А глаза змеиные — желтые и зрачок щелкой.
У бабки и язык-от, и ноги от страха отнялись, так и села в ягоду, где собирала. А девка смеется этак добро, и говорит:
— Хорошая ты, видать, хозяйка будешь, вот сколько набрала! А меня не угостишь ли? Мне-то самой собирать несподручно. Да и батюшка наш строго следит, чтобы мы чин свой соблюдали и степенно себя вели.
Бабка осмелела маленько, выпрямилась да лукошко ей с поклоном подала.
— На здоровье, — говорит, — кушай. Я себе еще наберу, успею.
Взяла девица лукошко, спасибо сказала да стала есть по ягодке.
Бабка хотела уйти потихоньку, а ноги не идут, ровно к земле приросли. Да вдруг слышит сзади шорох, будто вихрь по лугу идет, травой шуршит. Оглянулась — а за спиной из-под земли огромные кольца змеиные движутся, обхватом как дерево вековое. Кольца эти ровно кругом вокруг камня сползлись, и не видно, где закончились. А подле девки на пригорке поднялась большая Полозова голова, и на бабку мою уставилась.
— Здравствуй, батюшка — говорит девица, — не хочешь ли ягод?
Раскрыл змей пасть, а она одну туда горсть сыплет, да другую, да третью… прикрыл Полоз глаза, видно, понравилась ему земляника.
— Отпусти меня, батюшко Полоз, к подружкам, — просит бабка Марфа. Глянул на нее подземный змей да поклонился коротко. Тут у бабки ноги и отмерли. А девка-змеевка ей улыбнулась, сняла зарукавье из сердолика да ей протянула.
— Возьми, — говорит, — на память. Сила в нем есть, а какая — если доведется, узнаешь.
Долго то зарукавье бабка Марфа таскала, не продавала да не дарила никому. Бывало, достанет, любуется, и слышно, как на солнышко смотрит. И мне поиграть давала — а бусины гладкие да теплые всегда, ровно и не каменные. А куда подевалось, неведомо.
Что-то долго нет наших-то, давно бы им вернуться… Чу! Степан, сбегай-ко к выходу, выгляни тихонько, посмотри — вроде идет кто-то?
…Мальчишеские пятки прошлепали по плотно убитому полу к выходу из пещеры. Ненадолго стало тихо, и вдруг мальчик ойкнул и попятился. Следом за ним в пещеру ввалился Петр, один из мужчин, что ушли утром на охоту. Короткая малица на боку была распорота, рубаха и штаны промокли от крови.
— Татары напали! — прохрипел он и опустился на пол. Стало видно, что рана у него нехорошая, рваная. — Воды дайте...
Ему поднесли воды, и он, задыхаясь, рассказал, как наскочили они на отряд, как те перебили мужчин, женщин в полон взяли, а его саблей рубанули, да сумел уйти.
— Бежать надо, за мной по следам придут. Я хоть след путал, но боялся не дойти. А вы бегите шибче, подальше… в самую чащу!
На губах Петра выступила кровавая пена, он захрипел и обмяк. Тихо заплакала дочка его, Марийка.
— Быстро одежу свои да обутку собирайте, и в лес спрячемся, ближе к Лихой болотине, — негромко сказал дед Илья, но все услыхали. — Там, авось, не найдут, а если сгинем — и то лучше будет, чем нехристям этим в полон попадаться.
Забегали все, засобирались — кто младших брата с сестрой одевает, кто в мешок сухари складывает, Танюшка старую вогулку Евью подняла да в плат укутала, чтоб теплее было. Деду клюку его подали, поднялся он, кряхтя, со своего места. Собрались выбежать, чтоб дождик спрятал скорее, и вдруг слышат — посвист татарский, да ржание конское, вроде и далеко, а все равно уже не уйти. Нагонят верхами, и не спрячешься. Отпрянули все от выхода, сбились в кучку, на деда испуганно смотрят.
— Эх, — сказал дед Илья, — не успели мы уйти, что ж тут поделать. Цыть, нишкните! Бегите, в отнорки прячьтесь, забивайтесь глубже, как мышки сидите. А я тут останусь. Уйдут татары — выберетесь.
— Нет. — вдруг старая Евья голос подала. — Это я здесь останусь. Долг у меня перед тобой, Илья, и думала, уж не отдам. Хоть и чужак ты, а долги платить надо.
— Бабка-то Марфа твоя давно ко мне в стойбище приходила, просила внуку зрение подарить. Расплатилась зарукавьем, а я, хоть и обещала, не смогла. И вещицу не вернула, уж очень глянулась. А там и бабка твоя померла в холодную зиму. Так зарукавье у меня и осталось, и счастья не принесло. Вся семья моя вскоре сгинула, сам знаешь. Одна я осталась.
А теперь и время его пришло. Отдать надо.
…Сняла Евья с руки сердоликовый браслет, жестом велела всем встать в кучу у дальней стены. Деда дети обняли, со всех сторон за руки схватили — с нами пойдешь, как же мы без тебя?
Бросила вогулка браслет в стену у них над головами, и разлетелся он желтыми да медвяными брызгами, только сверкнули камешки, как зайцы солнечные, в свете костра. И проем в стене засветился, ровно дверь открытая. А за дверью день летний теплый, не слякоть осенняя. Солнце светит, ветерок запахи трав несет.
А снаружи уже слышно, как лошади фыркают да люди спешиваются, гортанно перекрикиваются.
— Быстро! — кричит вогулка. — Я здесь останусь, дверь закрыть за вами надо, чтоб следом не кинулись.
Подняла одну бусинку, и стоит, в пальцах ее вертит.
— Прощайте, — говорит, — А ты, Илья, зла на меня не держи. Может, оно и к лучшему, что так вышло.
Дети уже через порог перескочили и по тропе на луг побежали, а дед все медлил стоял. Подскочила к нему Евья, да как толкнет в спину — так он кубарем и полетел на ту сторону, а там тепло, жарко даже. Перекувырнулся и охнул — глаза словно ожгло. Боль такая, что глаза сами под веки закатились. Сидел дед Илья на траве, ладони к глазам прижав, а дети вокруг него сгрудились: дедушко, дедушко. Попробовал он ладони-то убрать, и опять глаза ими закрыл, заслезилось из-под закрытых век.
Тут Танюшка, умница, догадалась — стащила с себя зипун да на голову набросила. Побудь, говорит, дедуля, в темноте, глаза потихоньку открывай. Больно тут день яркий. Ай, да нешто ты видеть стал, дедушко?
…Слышал я башкирские да вогульские байки про эту землю, где всегда стоит ясное лето. Луга здесь зеленые, леса бескрайние, и зверя в них видимо-невидимо, а в реках рыба не переводится. Только дорога туда редко кому откроется.
Вот он, Полозовой дочки подарок каков оказался.