Роковое утро в Обухово
22 февраля 1866 года в рабочем районе Обухово, на окраине Санкт-Петербурга, в доме для инженерного персонала одноименного завода развернулись события, которые стали одним из самых неоднозначных и любопытных прецедентов в истории дореволюционного российского суда. Около девяти утра в квартирку дворника Феоктистова, расположенную под самой крышей, вбежал Евгений Лейхфельд, живший двумя этажами ниже. Он заявил, что ранен, показал кровоточащую рану в боку, которую зажимал рукой, и попросил помощи.
Не успел дворник прийти в себя, как в его квартире появилась молодая женщина, сожительница Лейхфельда, известная Феоктистову как Александра. Она деятельно взялась за дело: уложила раненого на диван, потребовала чистого сукна или марли, чтобы остановить кровотечение, и принялась перевязывать рану. Дворника она отослала за врачом. Феоктистов вернулся через двадцать минут с доктором Германом, который, осмотрев рану, определил ее огнестрельное происхождение и настоял на немедленной транспортировке Лейхфельда в Обуховскую больницу. Обильное кровотечение исключало лечение на дому. На вопрос о причине ранения Лейхфельд ответил: «Саморанение, во время чистки оружия».
Поддерживаемый доктором и дворником, Лейхфельд спустился в свою квартиру, где на него набросили шубу, а затем доставили в больницу на пролетке.
Противоречивые показания
В больнице Лейхфельд долго ждал осмотра. Наконец, в перевязочном отделении его принял дежурный врач Гейкинг. Увидев огнестрельную рану, он немедленно вызвал полицию, не желая слушать объяснения Лейхфельда о случайном выстреле. Осмотр показал, что пуля прошла навылет по касательной с левой стороны груди, не задев легкое и ребра, но повредив плевральную полость, что затрудняло дыхание и вызывало сильное кровотечение. Пульс достигал 130 ударов в минуту, а рана выглядела серьезной. «Все решат ближайшие два часа», — сказал Гейкинг пациенту, отметив, что исход зависит от возможных осложнений.
Когда в больницу прибыл становой пристав Станевич, Гейкинг охарактеризовал состояние Лейхфельда как «тяжелое и неустойчивое». Станевич задал раненому три вопроса: когда произошло ранение, при каких обстоятельствах и где находится оружие? Лейхфельд ответил, что выстрел случился около девяти утра из армейского пистолета, хранившегося в его квартире. Однако стрелял не он, а его сожительница Александра. Это заявление удивило врачей Германа и Гейкинга, ведь менее часа назад Лейхфельд утверждал, что случайно выстрелил в себя. Видимо, слова доктора о двух решающих часах заставили его отказаться от попыток выгородить сожительницу. На вопрос о местонахождении оружия Лейхфельд ответил, что пистолет остался в квартире.
Станевич уточнил у присутствующих, хорошо ли они расслышали слова раненого, и записал имена всех, кто находился у его кровати: врачи Герман и Гейкинг, больничный служитель Николаев, сестра милосердия Мамошина, Александра и сам Станевич. Александра представилась Собянской княжной Омар-бек, пояснив, что имя Александра она использует для удобства общения. На просьбу объяснить заявление Лейхфельда она спокойно ответила, что выстрел был случайным, произошедшим во время заряжания пистолета. Станевич запретил ей покидать Петербург и велел сохранить оружие.
Развитие драмы
После перевязки и приема опиумных капель Лейхфельд уснул, кровотечение удалось остановить. В последующие дни его состояние стабилизировалось: пульс снизился с 126 ударов 23 февраля до 108 к 26 февраля, лихорадка ослабла, а абсцесс не развился. Лейхфельда навещали друзья Грешнер и полицейский Розенберг. Несмотря на слабость, он много говорил, игнорируя советы врачей беречь силы.
Однако 27 февраля состояние Лейхфельда резко ухудшилось: поднялась температура, пульс подскочил до 132 ударов, рана вновь открылась. Врачи объяснили это восстановлением кровяного давления, которое вытолкнуло тромбы из раны. Лихорадка не спадала, пульс оставался аномально высоким.
В последний день февраля в больницу явилась Александра в сопровождении некоего Белавина. Она потребовала встречи с Лейхфельдом, но врач отказал, ссылаясь на просьбу раненого не подпускать ее. После ссоры, свидетелями которой стали полицейские Розенберг и Станевич, Александре все же разрешили свидание. После этого Станевич предложил ей пройти в полицейскую часть, где выяснилось, что у нее нет паспорта. Ее задержали «до установления личности» как нарушительницу паспортного режима.
Трагический финал
С 1 по 3 марта состояние Лейхфельда продолжало ухудшаться: раны кровоточили, температура держалась на уровне 38 градусов, силы покидали его. 2 марта он распорядился о своем имуществе, вызвав Феоктистова. 4 марта его навестил Грешнер, а в 11 часов вечера Лейхфельд скончался. Смерть превратила инцидент в криминальную историю: выстрел Александры стал убийством.
На допросе Александра повторила, что выстрел был случайным, произошедшим при заряжании револьвера системы «Смит-Вессон». Однако Розенберг передал слова Лейхфельда: накануне, 21 февраля, тот сообщил Александре о намерении разорвать отношения, что вызвало скандал. Утром 22 февраля она, заряжая револьвер, угрожала застрелить Лейхфельда, несколько раз поднимая оружие, пока не выстрелила.
Судебно-медицинская экспертиза показала, что пуля не задела жизненно важных органов, но смерть наступила от кровопотери, вызвавшей сердечную недостаточность. Оружейная экспертиза подтвердила исправность револьвера. Обыск в квартире Лейхфельда выявил револьвер и письма, адресованные «княжне Омар-бек».
Разоблачение княжны
Следствие столкнулось с загадкой личности Александры. Она настаивала на своем княжеском происхождении, но розыск адресатов писем ничего не дал. В июле 1866 года некий Дубровин заявил, что Александра, его бывшая невеста, бросила его ради Лейхфельда. Ее настоящее имя — Александра Рыбаковская, дочь мелкого чиновника из Шемахи, воспитанная бабушкой. Она писала себе письма, подписывая их вымышленными именами, и любила их зачитывать.
Родственник Рыбаковской, Шипунов, подтвердил, что она скрывала свое прошлое, придумывая имена. В дореволюционной России использование чужого имени считалось преступлением, что усугубило положение обвиняемой. Психиатрическая экспертиза признала Рыбаковскую вменяемой, отметив ее сильный, интравертный характер и склонность к мифотворчеству.
Суд и приговор
Дело Рыбаковской рассматривалось 18 октября 1868 года в Санкт-Петербургском окружном суде. Ее защищал Константин Арсеньев, один из самых авторитетных адвокатов столицы. Рыбаковская частично признала вину, рассчитывая на снисхождение присяжных. Арсеньев сосредоточился на процессуальных нарушениях, оспаривая законность ареста и показания свидетелей. Он ловко противопоставил показания Станевича и врача Германа, указав на их противоречия.
Однако поведение Рыбаковской — ложь, повторное крещение, роман в тюрьме — подорвало доверие присяжных. Ее образ роковой женщины, созданный прессой, сыграл против нее. Обвинение, опираясь на косвенные улики, настаивало на предумышленности убийства из мести. Присяжные признали Рыбаковскую виновной, и она получила 10 лет каторги — суровое наказание для 1868 года.
Урок истории
Дело Рыбаковской стало примером того, как собственное упрямство и ложь могут привести к катастрофе. Даже талантливый адвокат оказался бессилен перед ее поведением. Если бы Рыбаковская была честнее, дело могло не дойти до суда или завершиться оправданием. Ее история — трагическое напоминание о том, что гордыня и обман способны разрушить жизнь.