В июне 1680 года, на третий день после Троицы, Москва встречала рассвет не звоном поездов, а скрипом колёс. Солнце поднималось над белокаменными стенами Кремля, цепляясь светом за купола Архангельского собора. Город просыпался неравномерно — сначала Заяузье, потом посадские слободы, и, наконец, Китай-город с его лавками и мастерскими.
В воздухе стоял запах сырой земли, дегтя и костров. Шум улиц — это звон подвесок у повозок, покрикивание ямщиков, ржание лошадей и редкое «осторожно!» над возом с бочками.
Улицы ещё не были мощёными — только главные. Остальные тонули в пыли летом и в грязи весной. Женщины шли с коромыслом — на плечах вёдра, в длинных запачканных понёвах. Мужики в сермягах толпились у лавок, грея руки на бочках с хлебным квасом. Шумно открывался трактир: вывешивали пучки чеснока и чернильный дощечный ценник с кривыми буквами.
На Варварке толкались торговцы. Кто продавал тюки холста, кто вёз мыло, кто — плетёные лапти и смолу. Ближе к полудню начинали работать кузнецы. Кованые гвозди, обручи, ножи. Искры летели в дым, стучали по гулкой наковальне. Дети бежали мимо с обрывками восковых свечей — собирать, чтобы потом продать в монастырь.
В середине дня город гудел. Торговый люд кричал, зазывал. Извозчики бранились. Бояре в каретах — с заборами и крытыми навесами — с шумом проскакивали через Гончарную слободу, попыхивая трубками (ещё тайком — табак был под запретом).
За пределами Китай-города — ремесленные слободы. Кожевники варили шкуры, ткачи растягивали нити на деревянных рамах, берестянщики сидели на завалинках и сдирали полосы луба.
В Богоявленском монастыре звонили к вечерне. Женщины несли свечи и платки — кто отслужить, кто вымолить. У ворот храма стоял нищий с протянутой шапкой. Его знали — «стоит здесь третий десяток». За ним — старуха с иконой на холсте.
Ближе к закату Москва успокаивалась. Возы исчезали, крики стихали. Только цокот копыт да редкие собачьи драки рвали тишину. По улицам шли с фонарями. Их крепили на шестах — стекло мутное, свет жёлтый. Ходили сторожа: «Кто идёт? Знак покажи!»
Из окон — запах рыбы, овса, иногда — мяса, если праздник. У кого свет — значит, богат. Остальные — ложатся рано. Завтра — снова на торг, в мастерскую, в кузню, за водой.
Москва в 1680 году была городом без шума газет, без рощерков пера на чужбине. Но каждое утро здесь начиналось с человеческого движения. И этот день — как и тысячи до него — прошёл незаметно для летописей, но остался в звуке подковы, в жесте, в глине на подошве.
Понравилось? Тогда не тормози — садись в Машину времени, подписывайся на канал и путешествуй по самым увлекательным страницам истории!