"Я нечасто возвращаюсь к этой истории. Не потому что страшно — бояться там было нечего. Просто она как бельмо на глазу, не больно, но мешает. Иногда попадается фотография или запах полевой кухни в подъезде — и опять вспоминается.
Это было в шестьдесят девятом, на Поволжье. Археологическая разведка шла вперемешку с геологической, и нас, техников, гоняли по шурфам как чертей в котле. Один из оврагов дал полость — не пещера, не нора, а будто ниша, вытянутая и гладкая, как сделанная вручную. И в ней… лежал кто-то. Не мёртвый, не живой, не понятный. Вроде из глины, но не лепной.
А потом — исчез. Просто нет его. Ни следа, ни входа, как будто и не было. И только спустя десять лет, случайно глядя старую плёнку, я понял, что мы тогда кое-что упустили. Или, может, оно просто не хотело, чтобы мы поняли сразу."
"Летом шестьдесят девятого меня направили в Поволжье, в район между Кузнецком и Камышловкой. Там как раз шли изыскания под будущее строительство — собирались пустить трассу через два малонаселённых района. Институт выдал предписание пройтись с геофизикой и, если повезёт, найти остатки древнего поселения. Территория была археологически серая: без раскопок, без легенд, без находок. Типичная степная зона, поросшая низким кустарником, с оврагами и ветром, который дует с одной стороны весь июль.
Я был техником, не из научных — мой участок включал проверку состояния оборудования, обеспечение шурфов, замеры, кое-какие расчёты. Работал в команде с геологами и парой молодых археологов, которых прикомандировали по разнарядке. Всего нас было семеро.
Палатки стояли на краю поля, метров в ста от первого оврага. Место было тихое, почти глухое. Изредка проезжали колхозные грузовики, да старики из деревни приходили посмотреть, «не золото ли копаем». Мы для них были как кино — молодые, шумные, с приборами и палаткой с красным крестом на ткани.
Но овраг, с которого всё началось, не был отмечен на картах. Он был слишком узкий и глубокий, чтобы его заметили с самолёта. Обнаружили мы его случайно — кто-то из ребят пошёл справить нужду и провалился по грудь в глину. Когда вытащили, увидели вход — как будто трещина в земле, аккуратная, с гладкими стенками. И странно было то, что внутри не пахло землёй. Ни сыростью, ни гнилью, ни плесенью.
Когда начали расчищать, глина поддавалась легко, как будто сама хотела уйти. Через два метра наткнулись на нечто, что сперва приняли за завал. Но завал оказался не каменным, а... телесным. Пластичная глина, серо-коричневая, но с формой. Лежал человек. Вытянутый, с руками вдоль тела, лицо неразличимо, будто смазано.
Не статуя. Не мумия. На ощупь — как мягкая обмазка, но плотная. Прочности — как у сырого кирпича.
Археологи сразу отреагировали — всё, стоп, фотографируем, фиксируем, вызываем главного. Сделали несколько снимков. Один даже на цветную плёнку, у кого-то был «Смена-Символ» с запасом. Я помню, как держал фонарь, а начальник смены говорил: «Не трогать. Ни в коем случае не трогать».
Поставили вахту, закрепили края шурфа досками, чтоб не осыпалось. А через сутки… ничего. Пусто. Полость осыпалась. Ни тела, ни следов, ни стен. Глина как бы вернулась на место. Словно и не было.
Среди нас был геолог — Левченко, старший, серьёзный. У него был новенький спектрометр, привезённый из Москвы. Ручной, с подзарядкой от генератора. Он проверил им шурф уже после исчезновения объекта. Я стоял рядом. Он посмотрел на прибор, помолчал и сказал только: «А тут тепло».
Я не сразу понял. Думал, прогрелось на солнце. Но он кивнул на глубину. «На два метра ниже — плюс двадцать восемь. Это ненормально». Там должна быть стабильная прохлада. Максимум пятнадцать.
Он не стал больше ничего говорить. Только вечером тихо предложил: «Ты запомни. Просто на всякий случай — запомни, что было тепло».
После инцидента командировку свернули быстрее, чем успели разобраться. Приехал человек из министерства, прошёлся по лагерю, позвал старшего археолога, поговорили часа два. Потом всех собрали и объявили: «Работы прекращаются, документы сдаются, отчёт по объекту не оформляется — ничего ценного не найдено».
Всё. Никакой паники, никакой сенсации. Просто сняли лагерь, сдали материалы. Часть бумаги вообще сожгли в печке — у кого-то был переносной буржуйка. Я тогда спросил: «А фотографии?» Мне сказали: «Всё сдаётся в архив института».
Через десять лет в семьдесят девятом я устроился на работу в лабораторию, подведомственную тому же институту. Там в архиве как раз проводили инвентаризацию старых снимков. Помогал сканировать на новом оборудовании.
Открываю один из файлов — знакомый овраг. Узкий, с кучей лопат в кадре. Археологи, сгоревшие лица, по пояс в глине. И за спиной у одного из них — силуэт. Человеческий. Не размытый, не фоновый. Чёткий. Слегка согнутый в коленях, как будто идёт.
Я увеличил. Смотрю. Глина. Та же структура, как на теле в шурфе. Только не лежит — движется.
Фотография сделана вечером, по длинным теням видно. Того человека на фото — я не помню. Или не хочу помнить. Может, и не было его тогда.
Я распечатал копию. Потом сжёг. Но кадр всё равно помню. Он как осколок под кожей: незаметен, пока не пошевелишь.
И всё. Больше я туда не ездил. Район перекопали под трассу, овраги засыпали, деревню — расселили. Официально на месте работ ничего необычного не было. Ни отчётов, ни упоминаний, ни фото в институтах.
Но иногда я думаю — не он ли нас нашёл, а не мы его? И ушёл, потому что не хотел, чтобы мы его запомнили.
Хотя кто-то из нас всё-таки запомнил."
Что думаете?