На календаре — 31 декабря. За окном ранняя тьма, такая густая, что кажется — ночь уже давно наступила, хотя на часах только начало шестого. Снег с утра валит не переставая: ложится на подоконники, скрипит под ногами прохожих, прилипает к фонарям, превращая улицу в затерянный зимний сон.
В квартире тепло. Запах запечённой курицы с чесноком и розмарином расползается по комнатам. Где-то вдалеке бубнят телевизионные поздравления, гирлянда мигает на старой тумбе, на ёлке — деревянные игрушки, передающиеся в нашей семье с тех самых времён, когда телевизоры были с ручками, а газеты пахли краской. На кухне бабушка вся в делах: чистит картофель, варит морковь, проверяет, не подгорают ли пироги в духовке.
— Так... — вдруг она замирает, держа в руках ложку. — А соления где? Огурчики, грибы? Я же в гараж всё убирала...
— Ну и что теперь? Без огурцов встречать Новый год? — ворчит дед, уже вставая с дивана. — Ладно. Сейчас сбегаю.
Он надевает тот самый пуховик — коричневый, стёганый, местами истёртый, но тёплый и родной. Карман оттопырен от связки ключей, в воротник затянут шарф в клетку. Шапка — вязаная, с большой помпоном, потерявшая форму, но по-
по-прежнему уютная.
— Я с тобой, — говорю.
Он смотрит на меня снизу вверх и улыбается:
— А ты молодец. Не каждый за огурцами в мороз пойдёт.
Мы выходим. На лестничной площадке пахнет чем-то праздничным — у соседей через стенку тоже идёт готовка. В подъезде — холодновато, бетон дышит зимой. На улице — мороз, от которого лицо моментально розовеет. Снег под ногами хрустит. Идём медленно, дед разговаривает почти шёпотом:
— Помнишь, в детстве, как ты боялась салютов?
Я улыбаюсь. Салюты как раз начинают трещать где-то за многоэтажками, в небе вспыхивают зелёные и фиолетовые звёзды. Пахнет порохом, тем самым, что пугает кошек и радует детей.
— Сейчас мало кто гуляет, — продолжает дед. — А раньше… Двор был полон. На каждой лавке сидели, все с салатами, пирогами. Песни, гармошка… Даже тётя Зина с баяном — помнишь такую?
— А как же, — смеюсь. — Она ещё в тулупе пела «Катюшу».
Дед смеётся тоже. Его голос хрипловат, низкий, и от этого становится ещё уютнее.
Подходим к гаражам. Одинокие фонари светят тускло, снег ложится ровным ковром. Дед открывает замок, дверь со скрипом поддаётся, и нас встречает холодный воздух, пахнущий железом, сосновыми досками и… прошлым. Тут — как в музее памяти: всё, что когда-то было нужно и дорого, теперь лежит на полках, ждёт, пока о нём вспомнят.
— Это вот санки, — говорит дед, указывая в угол. — На них я твою маму возил. Смеялась, помню, не переставая. А вон та бочка — в ней мы рыбу солили. Прямо здесь, у гаража, на старом костре. И вон — самогонный аппарат. Только не спрашивай, сколько раз мы из-за него с бабушкой ругались.
— А расскажешь?
— Потом, за столом. Всё по порядку.
Он ищет нужную коробку, перебирает банки. Холод пробирается под пуховики, но тепло от разговора сильнее. И в этом холодном гараже, среди банок, тряпок и старых лыж, мне вдруг по-настоящему хорошо.
Обратный путь мы идём быстрее. По дороге — редкие прохожие, кто-то везёт ребёнка на санках, кто-то тащит ёлку. А мы — с банками в пакете, в тишине, которую только и нарушают бахи салютов и наше редкое дыхание.
Дома уже всё готово. Бабушка встречает нас с улыбкой и ворчанием:
— Ну и где вы так долго были? Курицу, поди, без вас съесть?
На столе горит свеча, в телевизоре Малахов что-то желает всей стране. Дедушка подливает себе капельку чего-то крепкого, подмигивает мне.
— Ну, как я и обещал… История про самогонный аппарат. Только бабушке ни слова, — говорит он и начинает рассказывать, а я слушаю, ловлю каждое слово, стараюсь запомнить каждую деталь.
Много лет прошло с той ночи. Сейчас дед всё реже вспоминает, где его очки и зачем он зашёл на кухню. Но ту ночь он помнит. Иногда вдруг скажет:
— А помнишь, как за солёными огурцами ходили?
— Помню, дед. Всё помню.
И тогда его лицо светлеет, как тот вечер — наполненный светом фонарей, хрустом снега и особым, домашним чудом.
