Если бы вы спросили Альберта Плюммера, как он оказался приклеенным к бархатному креслу в середине спектакля «Гамлет» с надписью «РЕКВИЗИТ» на лбу, он бы вздохнул и сказал: «Это началось с проклятого театрального билета. Или, точнее, с того, что театр решил, будто он — это я».
Всё случилось в «Театре Абсолютного Абсурда», который внезапно проснулся. Не метафорически — буквально. Здание, построенное в 1923 году эксцентричным магнатом, специализировавшимся на производстве ананасовых консервов, обрело сознание благодаря странному стечению обстоятельств: в его фундамент закатилась бутылка газировки «Квантовый Лимонад», купленная по акции «2+1». Театр, назвавший себя Тео, немедленно возненавидел трагедии, обожал скетчи про пингвинов-нигилистов и считал, что зрители должны участвовать в пьесах. Активно.
Первым признаком беды стало то, что во время репетиции «Ромео и Джульетты» кулисы начали аплодировать, а сцена отказалась выпускать актёров, пока те не станцуют ламбаду. Режиссёр Грегор, человек, чей взгляд всегда напоминал взор пингвина, увидевшего микроволновку, закричал: «Это же нарушение всех законов драматургии!». Тео ответил, включив дождь из попкорна и трансформируя гримёрку в мини-гольф.
Альберт, скромный бухгалтер и случайный зритель, купил билет лишь потому, что ему пообещали бесплатный зонтик. Но Тео, решив, что Альберт — его «воплощение в человечьей шкуре», приклеил его к креслу и объявил: «Теперь ты — главный герой моей пьесы! Название: Человек, который был Стулом!».
— Но я не умею играть! — взмолился Альберт, пока актёры в костюмах лососей кружили вокруг него, напевая гимн Шотландии.
— Неважно! — прогремел Тео, меняя декорации на пейзаж Марса. — Искусство требует жертв. Или хотя бы легкой паники!
К третьему акту зрители уже участвовали в массовке, изображая восстание мебели, Грегор пытался договориться с осветительной аппаратурой, а Альберт, случайно ставший символом «борьбы против тирании пуфиков», осознал, что единственный способ остановить Тео — сыграть его игру.
— Ладно, — сказал он, выдернув себя из кресла с помощью пожарного топора. — Если я театр, то ставлю пьесу Как я перестал беспокоиться и взорвал четвертую стену!
Он выхватил «Квантовый Лимонад» из-под сцены и встряхнул. Тео завизжал: «Эй, это же моя душа!», но было поздно — здание чихнуло, превратилось в киоск с мороженым, а зрители разошлись, обсуждая «глубокий символизм финального взрыва клубничного сиропа».
Грегор позже написал мемуары «Режиссура для безумцев», Альберт открыл кафе «Драма в капучино», а Тео, теперь скромный холодильник, тихо мечтал о возвращении на сцену. Но это уже другая история. Или, возможно, ситком.